После бури

На вокзале Сен-Клу Рембо поднимает с платформы небольшую брошюру, оброненную туристом при посадке в вагон:
— Вы потеряли, сэр!
Англичанин обернулся на голос. Глаз в глаз. Но так яростен взгляд французского юноши, что гость из-за Ла-Манша предпочитает уйти от конфликта. В чем дело? Нет, он ничего не терял.
Гудок. Поезд тронулся.
Артюр Рембо бросает брошюру в мусорный ящик. Он уже много раз видел эти аккуратные книжечки: «Путеводитель для иностранцев по французским руинам». «Неделя в Париже. Дорога, отель первого класса, развалины Парижа, поля битв и окрестности, вечера в Опере и французской Комедии, визиты на линию обороны, экскурсии в Шампиньи, Сен-Клу, Версаль и т.д.; опытные переводчики». Стоимость, включая чаевые, — 10 ливров.
Зеваки, вот Париж! С вокзалов к центру согнан, Дохнул на камни зной — опять они горят, Бульвары людные и варварские стогны. Вот сердце Запада, ваш христианский град!
Провозглашен отлив пожара! Все забыто. Вот набережные, вот бульвары в голубом Дрожанье воздуха, вот бивуаки быта, Как их трясло вчера от наших красных бомб!
Все на своих местах. Все общество в восторге. Бордели старые готовы к торжеству И от кровавых стен, со дна охрипших оргий Свет газовых рожков струится в синеву.
Голос шестнадцатилетнего поэта дрожит от гнева — и кажется, что лист бумаги, на котором появляются эти четкие, словно в камень врезанные строки, вот-вот засветится пламенем.
Весна раскрылась так легко,
Так ослепительна природа,
Поскольку Тьср, Пикар и К»
Украли Собственность Народа.
Но сколько голых задниц, Май!
В зеленых пригородных чащах
Радушно жди и принимай
Поток входящих-исходящих:
От блеска сабель, киверов И медных труб не ждешь идиллий. Они в любой парижский ров Горячей крови напрудили.
Позорный для Франции Франкфуртский договор подписан. Началась выплата пятимиллиардной контрибуции. Германия аннексировала Эльзас и Восточную Лотарингию.
Скульптуру на площади Согласия, символизирующую город Страсбург, покрыли черной траурной вуалью.
«На мгновение миру могло показаться, — заявляет Гюго 1 мая 1872 года, — что наступила его агония. Самая высшая форма цивилизации — республика — была повергнута наземь самой мрачной формой варварства — Германской империей. Но это было лишь минутное затмение. Несоразмерность этой победы превращает ее в бессмыслицу. Когда средневековье вцепляется когтями в революцию, когда прошлое заменяет собою будущее, к успеху примешивается невероятность и к ошеломлению победой добавляется тупость победителей. Отмщение неизбежно. К нему ведет сама логика событий. Великий девятнадцатый век, прерванный на мгновение, должен продолжить и продолжит свое дело; а его дело — осуществление прогресса через развитие идей. Грандиозная задача. Орудие — искусство, работники — умы».
«Большая победа — это большая опасность, — раздается с другой стороны Рубикона голос Фридриха Ницше. — Человеческая натура переносит ее труднее, чем поражение.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *