Шуберт поёт Зимний путь

Юноша бредет как во сне; снег и лед сковали его сердце болью; река скрыла подо льдом свой стремительный поток. Это путь без цели («каждая тропа куда-нибудь ведет»). Измученный, он ищет приюта в лачуге угольщика. Его сердце полно грез и жарких образов: цветы, зеленая трава, объятия и поцелуи любимой — как далеко все это, и как холодно вокруг!
Теперь, когда он одинок, ему невыносима сияющая и безветренная зимняя погода — он предпочел бы бурю. Слышится рог почтовой кареты, и его бедное сердце готово выскочить из груди, ведь то везут почту из города, где живет его возлюбленная.
Мысли о смерти все больше и больше завладевают сознанием юноши; он с содроганием думает о том, что его темные волосы еще не тронула седина.
Он замечает, что за ним неотступно следует черный ворон.
Вот последний лист, который все еще держится на ветке замерзшего дерева. Юноша наделяет его бытие мистическим смыслом:
И как только лист падет на землю, Мои надежды рухнут вместе с ним.
Он слышит лай собак в спящей деревне и рад, что этот лай гонит его прочь, ведь сон теперь не для него. Он все бродит и бродит, и в конце концов ненастное утро застает его на кладбище, которое он называет «ужасной гостиницей», ведь «все комнаты в этом доме мертвых уже заняты». Он спешит прочь и вдруг ощущает иллюзорный прилив сил; им овладевает отчаянная бесшабашность.
Он ощущает, что его разум помутился; уверенность в собственном безумии возрастает еще больше, когда он видит, как в небе появляются три солнца. Этот феномен, известный в астрологической науке как паргелий, или ложное солнце, кажется путнику зловещим предзнаменованием, и он с болью произносит
слова, в которых звучит отчаяние человека, все глубже погружающегося в мир галлюцинаций, готовят нас к восприятию последней песни — Der Leiermann (Шарманщик).

Призрачная фигура старика-шарманщика несет с собой ощущение безумия и драматизма земной жизни. Слишком легко было бы назвать старика символом смерти, образ этот гораздо сложнее — это смерть заживо, смерть при жизни.
Когда друзья Шуберта впервые прослушали этот величайший из песенных циклов, они впали в уныние. Шпаун оставил нам воспоминания о том, как Шуберт сочинял эту трагическую музыку. Описывает он и первое исполнение песенного цикла:
В течение какого-то времени Шуберт был настроен мрачнее обычного, казался подавленным и нездоровым. Когда я спросил его, что происходит, он сказал лишь одну фразу: «Скоро вы это услышите и все поймете». Однажды он сказал мне: «Приходи сегодня к Шоберу, я пропою вам цикл душераздирающих песен. Я жажду узнать, что вы о них скажете. Эти песни потрясли меня более, чем какие-либо другие».
Голосом, дрожащим от волнения, он пропел нам весь Зимний путь. Мы были совершенно обескуражены мрачным настроением этих песен. Шобер сказал, что ему понравилась всего лишь одна песня — Der Lindenbaum (Липа). На это Шуберт сказал: «Мне эти песни нравятся больше, чем все прочие, и вы тоже их еще полюбите». Он был прав, вскоре мы все восхищались этими меланхолическими песнями, которые Фогль исполнял с непревзойденным мастерством. Вряд ли среди немецких песен можно найти более прекрасные, а для Шуберта они были поистине лебединой песней.
Шобер, любивший приятные для слуха лирические мелодии, отметил всего лишь одну песню, которая соответствовала его вкусам. Музыка остальных песен цикла казалась чуждой, она слишком опережала свое время; музыкальные приемы были новыми, очень смелыми, и часто музыка «резала слух». После этой вещи никто уже не смог бы усомниться в интеллектуальной мощи композитора. Раз услышав Зимний путь, уже невозможно забыть, как Шуберт, словно по волшебству, вызывает к жизни рычание собак в спящей деревне или звук рога почтовой кареты. Перед нами оживают прекрасные образы, которые теснятся в голове путника; мы мучительно пробуждаемся от грез и возвращаемся к жестокой реальности морозной ночи.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *