«Забытый вальс» Листа

В четвертом и пятом своих нью-йоркских концертах Рихтер играет еще две программы (Седьмая соната Бетховена, прелюдии Рахманинова, Фантазия Шумана, Четвертое скерцо Шопена, Пятая соната Скрябина, пьесы Равеля.В четвертом и пятом своих нью-йоркских концертах Рихтер играет еще две программы (Седьмая соната Бетховена, прелюдии Рахманинова, Фантазия Шумана, Четвертое скерцо Шопена, Пятая соната Скрябина, пьесы Равеля. На последнем концерте присутствовал Артур Рубинштейн, говоривший позднее, что это было «что-то невероятное. Я имел слезы в глазах. Ему рояль отвечает так, как не отвечает другим пианистам»). Затем Рихтер отправляется в поездку по городам США, играет сольные программы, выступает с оркестрами (Первый концерт Бетховена, Второй Брамса, концерт Дворжака).

Сыграв еще три концерта в Канаде, возвращается в Нью-Йорк, где 26 и 28 декабря проходят два его последних сольных концерта (второй — в Бруклине; в программах — Шопен, Шуман, Равель, Рахманинов, Прокофьев). Новый 1961 год застает его в пути — обратно, домой, где ожидают его поклонники, друзья, радостный Нейгауз. В том же году ему присуждается Ленинская премия — вместе с Евгением Мравинским, Александром Твардовским, Мартиросом Сарьяном, Григорием Чухраем, академиками Абрамом Иоффе, Николаем Амосовым: общество, что ни говори, по любому критерию — достойнейшее. Впрочем, для самого Рихтера знаки официального признания, по большому счету, никогда не играли роли, этот род честолюбия был органически чужд его натуре.

И, может быть, вместо всех слов и рассуждений, которые в этой связи приходят на ум, лучше вспомнить «малопоэтичное», но глубоко верное высказывание Фаины Раневской: нужно просто работать так, чтобы даже сволочи тебя уважали. Рихтер, как и сама Раневская, был, безусловно, одним из тех, кому это удавалось.

И все же неужели за всю его жизнь не было у Рихтера неудач, плохих концертов, хотя бы попросту «рядовых», «проходных» исполнений каких-то произведений? Неужели не было в его игре недостатков, общего или частного характера, на которые бы указывали понимающие люди из числа его слушателей или коллег-музыкантов? Ведь критиковали, порой жестоко, и Шаляпина, и Листа, и Антона Рубинштейна, даже самого Баха, самого Моцарта!

До сих пор есть сорта чая не очень популярные в России. Попробуйте купить связанный чайкупить связанный чай в интернет магазине чая и кофе. Цены вас приятно удивят.

По сути, критиковать Рихтера одновременно и трудно, и просто. Он сам, его личность — в тени музыки; критиковать его игру с каких-то общеэстетических позиций почти равносильно тому, что критиковать Брамса или Скрябина, Моцарта или Дебюсси, критиковать недостатки самой музыки — в этом отношении Рихтер, в сущности, «неуязвим», исключая, может быть, какие-то отдельные случаи. С другой стороны, нет ничего проще как опровергнуть, к примеру, очень многое в фортепианном Шуберте, оценивая его исключительно по шопеновскому критерию, или произвести, на той же эстетической основе, опыт мысленного «взаимоуничтожения» фортепианных концертов Моцарта и Прелюдий Дебюсси.

А ведь слушатель — просвещенный, имеется в виду — чаще бывает, по «камертону» своего слушательского восприятия, как раз «брамсист» или «скрябинист», «шубертианец» или «листианец», а не универсал; тут ему и карты в руки: ведь Рихтер играет и Скрябина, и Брамса, и Листа, играет много и «с лица необщим выраженьем», и каждое несовпадение этого лица с обликом «своего» Скрябина, Брамса и т. д.— уже повод для критики. (Лист недостаточно «демоничен», Скрябин мало «утончен» и недостаточно «полетен», Шуберт — «не сладостен», Бах — «не философичен» и т. д.) Конечно, в защиту Рихтера (если допустить, что он хотя бы в малейшей степени нуждается в «защите») тоже есть что сказать.

Например, о его даре суггестии, о его способности убеждать, внушать даже несогласным свое видение событий и явлений, происходящих в мире (и не только музыкальном). Он, по его словам, «не терпевший навязывать свою волю посторонним людям», в музыке обладал этим даром в высшей, до сих пор неразгаданной, «неопознанной» степени. Кирилл Кондрашин рассказывал, как однажды, слушая Рихтера в зале, буквально похолодел, когда с пианистом вдруг стало что-то происходить: после нескольких неуверенных, «теряющихся» звуков он остановился… забыл музыку. Исполнялся «Забытый вальс» Листа…

Другой похожий случай рассказан самим Рихтером: Когда я был в Монреале, я играл там Семнадцатую сонату Бетховена. Все играют ее очень быстро, а там написано largo; я довольно удачно сыграл, и критика там была просто «замечательная»: «Очень странное впечатление от Рихтера: мы думали, что это такой опытный пианист, который не волнуется и все прочее, а он играл первую часть так, что мы все боялись, что он сейчас остановится»… Понимаете, это все те неожиданности, которые у Бетховена написаны и которые должны все время немножко действовать вам на нервы, а они не привыкли, они решили, что я от волнения потерял темп, а там темп все время ломается.

В отличие от Кондрашина — профессионала! — канадские критики «попались» — поверили (хотя тоже, в общем, профессионалы).

Все подобные эпизоды, как бы они ни были занимательны, вполне вписываются в общее явление рихтеровской суггестии — неавторитарной, недиктаторской, из каких-то орфических глубин и далей происходящей. Хотя, конечно, одним внушением дело не исчерпывается — была еще и бесконечная работа.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *