Второй концерт: Прокофьев

Карнеги-холл практически со дня основания был залом артиста — мировой знаменитости, демонстрирующей свои исполнительские достоинства избранной аристократической публике.Карнеги-холл практически со дня основания был залом артиста — мировой знаменитости, демонстрирующей свои исполнительские достоинства избранной аристократической публике. Эта публика приходит слушать Гофмана, Крейслера, Рахманинова, Менухина; что они играют, какую музыку — сверх-популярную или малоизвестную,— это не так существенно, важна личность исполнителя.

Рихтер сразу же выразил свою личность тем, что с первого концерта превратил этот зал в зал композитора: публике, пришедшей «на Рихтера», был представлен Бетховен — пять сонат, Третья, Девятая, Двенадцатая, Двадцать вторая и Двадцать третья, из коих одна лишь последняя, «Аппассионата», принадлежит ряду «мировых шедевров». Вновь, как всегда, путь наибольшего сопротивления, избираемый с абсолютной чистотой артистических намерений, по велению инстинкта художественной совести, и воплощаемый с величайшей свободой и убежденностью.

Второй концерт: Прокофьев. Снова — один автор, и какой! Скорее всего, это был первый за всю историю Карнеги-холла кла-вирабенд, целиком посвященный прокофьевской музыке. Еще сорок лет назад сам автор, выступая в Америке как пианист, не решался занимать внимание публики на протяжении целого вечера собственными сочинениями и, кроме них, играл классиков — Бетховена, Шопена, Рахманинова. Просвещенные критики в ту пору изощрялись в остроумии: «Рецепт сочинения подобной музыки столь же несложен, как способ варки яиц.

Напишите первое что пришло вам в голову, затем… поставьте бемоли вместо диезов и наоборот — музыка готова». Разумеется, за прошедшие сорок лет не только рецензенты, но и массовый слушатель несколько «продвинулись» в понимании современной музыки: Горовиц, например, играл Седьмую сонату Прокофьева и другие пьесы, исполнялись уже симфонии Шостаковича, понемногу извлекалось из безвестности самобытнейшее творчество Айвза, крупнейшего из всех родившихся доныне в США композиторов,— но и в этих условиях прокофьевский клавирабенд представлял, по замечанию Л. Гаккеля, «весьма смелое начинание, тем более что в программе стояла Шестая соната, пьесы среднего периода и другая, почти неизвестная в Америке музыка. Но кому же, спрашивается, было представить американской публике Прокофьева не как экзотику, а как классику, богатую мыслью, эмоционально общительную и прекрасную в своих формах?»

Наконец, в третьем концерте Рихтер дает «смешанную» программу: играет в первом отделении Гайдна — До-мажорную сонату (восхитительную: по темпераменту, мудрости, ясности, конструктивному мастерству) и Шумана — три Новелетты; во втором — Дебюсси: «Образы», «Бергамасскую сюиту», две прелюдии («Ветер на равнине» и «Холмы Америки»), «Остров радости». Три мира — три века музыки мира: классическая ясность вечных истин, «не смущаемых роковыми загадками бытия» (Д. Рабинович); страстные порывы и робкие признания, меланхолическая задумчивость и фантастические видения — вечно юношеский романтизм Шумана и неизбывный, от времен папирусов и клинописи длящийся романтизм мира; наконец, величайшая свобода и величайшая сосредоточенность, с какой художник уже нашего века проникает в суть природы, словно возвращая дар прямой собственной речи ее предметам и явлениям: ветру, воде, деревьям, облакам — всему, что существовало еще прежде человеческого сознания.

В каждом из этих миров Рихтер — у себя дома; Л. Гаккель приводит следующую цитату из рецензии-отклика на этот концерт. «Такого исполнителя, конечно, еще никто не слышал. У Рихтера он [Дебюсси] не столько импрессионист-пейзажист, сколько мыслитель, исследующий бесконечные оттенки чувств». Полностью соглашаясь с первой частью этой цитаты, Л. Гаккель возражает против второй, полагая, что в рихтеровском прочтении Дебюсси главным является все же impression — впечатление от единого мига жизни, цельного до неподвижности», что Дебюсси у Рихтера — «это именно картина, пейзаж, притом пейзаж без человека; рихтеровский Дебюсси не драматургичен, дыхание его бесстрастно, как дыхание природы».

Субъективно, в этой оценке — целая программа, зерно искусствоведческой коллизии, выходящей за пределы исполнительского искусства и даже за пределы музыки как таковой, и с точкой зрения нашего критика хочется мгновенно и безоговорочно согласиться: да, для Дебюсси природа — самодовлеющая ценность, превосходящая чье-то личное переживание или размышление о ней, и это составляет гармоничнейший консонанс с рихтеровским «надличным», универсальным восприятием музыки, которая «превыше страстей человеческих», хотя и не чужда им.

Вы уже знаете что китайский чай улун продается в Москве? Прекрасная возможность попробовать знаменитый напиток!

Но в музыке «точка зрения» неизбежно есть и «точка слуха», и, находясь в этой точке, слушатель, который, по Бузони, «проделал свою половину работы», всегда имеет право сказать: я так это слышу. И именно игра Рихтера, подчиненная некоему единому закону, предоставляет бесконечное поле для слушательских восприятий и толкований, причем последнее не абстрактная фраза: достаточно вспомнить, как после исполнения им моцартовских сонат в Зальцбурге разделились мнения критиков — опытных профессионалов и соотечественников Моцарта.

Одни сказали, что я играю Моцарта излишне академично, сухо, другие, напротив, упрекали меня в том, что я романтизирую Моцарта. Вот и пойми — как же я играл на самом деле.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *