Вожди «Молодой Франции»

И все же влияние немецкого романтизма в то время совершалось у Листа в условиях французской культуры, непосредственно ему близкой. Уже в конце 1820-х годов юный венгерский музыкант столкнулся с новыми яркими явлениями художественной жизни Франции. Талант его формировался в тесном союзе с вождями «Молодой Франции»; рядом с ним были Гюго и Жорж Санд, Мюссе и Виньи, Бальзак и Мериме.И все же влияние немецкого романтизма в то время совершалось у Листа в условиях французской культуры, непосредственно ему близкой. Уже в конце 1820-х годов юный венгерский музыкант столкнулся с новыми яркими явлениями художественной жизни Франции. Талант его формировался в тесном союзе с вождями «Молодой Франции»; рядом с ним были Гюго и Жорж Санд, Мюссе и Виньи, Бальзак и Мериме. Французский язык стал для него родным, а свою литературную деятельность музыкального критика, писателя и рецензента он начинал на страницах передового журнала «Revue et gazette musicale de Paris», в котором постоянно выступал Берлиоз. Дружба с этим последним, символически начавшаяся в 1830 году (год великих революционных преобразований и год «Фантастической симфонии»!), для юного Листа оказалась решающей. Именно Берлиоз с его пылкой энергией реформатора мог укрепить в нем идею содружества всех искусств, универсального значения музыки. Именно он ввел начинающего композитора в круг более широких литературных интересов и пробудил в нем горячее увлечение «Фаустом», который с тех пор оставался для Листа настольной книгой. Этот союз еще более укрепился в совместных выступлениях двух друзей, вызвавших живую реакцию в музыкальной среде. Все это заставляло современников решительно причислять Листа к движению «Молодой Франции» и даже критически оценивать в нем черты утрированной экстравагантности, внешней аффектации, резкой категоричности суждений.

Односторонность такого мнения очевидна. Процесс приобщения Листа к различным направлениям французской культуры — литературе и философии, эстетике и теологии — был достаточно сложным. В эпоху расцвета французского романтизма в нем со всей ясностью обозначились два противоположных потока: глубокая созерцательность, отрешенность, медитативность ранних романтиков (Шатобриан, Ламартин, Сенанкур) — и пламенный, бунтарский пафос освободительных идей Гюго.
Оба они, нередко обозначаемые вульгарной схемой «реакционного» и «профессивного» направлений, фактически уходили в глубь общих исторических условий, порожденных фозными событиями предшествующего времени. Неудивительно, что Листу с его открытой душой они оказались в равной степени близкими. Со всем пылом юности впитывал он и «мировую скорбь» поэзии Ша-тобриана, и фустные медитации Ламартина, и таинственную экзотику романтических повестей Нодье, и волнующую патетику исторических драм Гюго, взорвавших каноны классицизма. В творениях французских романтиков он сумел оценить не только духовную значимость провозглашаемых ими идеалов (пусть по-разному понятых, по-разному трактованных в образно-сюжетных ракурсах), но и чисто художественную новизну стиля, формы, манеры письма, чему способствовала и его постоянная связь с литературным окружением.

К этому присоединялся еще один важнейший фактор религиозного сознания Листа, составлявший одну из существенных сторон его психологического склада. В мистической лирике Ламартина, в завораживающей напевности его стихов он находил прямой отклик на свои состояния экзальтации, «божественного восторга», свои погружения в «бездну вечности», свои размышления о жизни и смерти. Глубокое впечатление в его душе, несомненно, оставила и знаменитая книга Шатобриана «Гений христианства и красота христианской религии». Как и в поэзии Ламартина, молодой Лист находил в ней созвучие своим теологическим концепциям. Самые принципы католицизма связывались у него с характерной для романтиков идеализацией Средневековья, вызывавшего у него ассоциации с единением народа и Бога, исторически сложившимся союзом божественного и человеческого начал. Эту мысль о величии духовной власти Средневековья будущий композитор высказал в первой же написанной им статье, противопоставляя объединяющую миссию средневековой церкви формальному догматическому католицизму позднейших веков. «Духовная власть Средневековья, столь величественная и часто столь благотворная для. своего времени, теперь подобна надломленному тростнику, едва мерцающей светильне, — писал Лист. — Она не обладает более внутренней силой, чтобы проникнуть своими корнями в глубь почвы, чтобы озарить небо и землю чудесным золотым сиянием. Она давно выпустила из рук бразды управления общественной жизнью» (16, 53). Христианскую религию молодой философ воспринимал как проповедь гуманизма, способного нести сочувствие к «глубокой тоске, снедающей молодые поколения», успокоить «мучительный голод и жажду справедливости, свободы, милосердия».

При этом религиозные воззрения Листа никогда не заглушали в нем тот дух сопротивления и протеста, которым жили представители «Молодой Франции». С восторгом встретив революционный переворот 1830 года, пылкий юноша горячо откликнулся и на «духовную революцию», порожденную передовой мыслью Франции. Искусство «воинствующих романтиков» в сильнейшей степени сформировало и его социальные взгляды. Давно знакомые призывы к «свободе, равенству и братству» вновь пробудились в молодых, горячих сердцах, но и приобрели особый, одухотворяющий смысл. Преломляясь сквозь строй романтического сознания, они были обращены к Человеку как высшей ценности мироздания, к свободе и раскрепощению личности и ее мощного духовного потенциала. Выдвинутый именно в этой сфере образ романтического героя, свободного, сильного и независимого, с тех пор навсегда завладел воображением Листа, воплотившись в его симфониях, симфонических поэмах и даже в произведениях, лишенных конкретной литературной программы (назовем Первый фортепианный концерт или Этюд фа минор из цикла «Трансцендентные этюды»).

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *