Годы странствий

Присущий позднему Листу духовный религиозно-созерцательный строй чувств пронизывает и его фортепианную музыку, которая по-прежнему составляет основную, лидирующую линию его творчества.Присущий позднему Листу духовный религиозно-созерцательный строй чувств пронизывает и его фортепианную музыку, которая по-прежнему составляет основную, лидирующую линию его творчества. Здесь эта тематика, естественно, приобретает более личностный, субъективный смысл, преломляясь в форме небольших фортепианных пьес — «дневниковых записей», воспоминаний, поэтических впечатлений.

Особенно выделяется в этом плане третья, последняя тетрадь цикла «Годы странствий», отображающая римские впечатления композитора (1866—1867). Все в ней пронизано углубленным религиозно-созерцательным настроением, таинственным ощущением запредельного мира и кротким примирением с неизбежным концом угасающей жизни. Открывая тетрадь мистически-просветленной молитвой («Angélus»), Лист погружается в сумрачную сферу траурных эпитафий: о вечном покое, о тайнах потустороннего мира напоминают печальные размышления «У кипарисов виллы д\’Эсте» — две пьесы, написанные в жанре тренодии (траурные песнопения древних греков). С ними перекликается сумрачная элегия, напоминающая о неизбывном человеческом горе. «Слезы людские» — так хочется словами Тютчева определить эту пьесу, которой Лист дал латинское название «Sunt lacrymae rerum». И вновь привлекает ее необычный ладовый строй с двумя увеличенными секундами. Начальная тема-эпиграф (нисходящая венгерская гамма в низком регистре) вызывает прямые ассоциации с лейттемой Сонаты си минор. Таинственное, экстатическое заключение («Sursum corda» — «Вознесите сердца») завершает цикл, создавая структурную арку всей композиции (напоминание о начальном образе «Молитвы ангелам»).

В кругу этих сосредоточенных медитаций, то скорбных, то полных мистического просветления, ярким пятном выделяется лишь один солнечный «этюд с натуры»: сверкающая «Игра воды в фонтанах виллы д\’Эсте». Ярко, рельефно выступают на первый план чисто колористические задачи — игра гармонических комплексов, светлых бликов и красок переливающейся звонкой фортепианной фактуры. Эту пьесу не случайно считают прямой предшественницей аналогичного «пейзажа» Равеля «Игра воды». Нельзя не напомнить в то же время, что такое художническое восприятие природы, стремление «запечатлеть мгновенье» в явлениях окружающего мира проявлялось у Листа еще в ранних произведениях (напомним пьесы «У ручья», «Блуждающие огни»). Теперь оно проникает даже в сочинения, связанные с религиозно-философской тематикой. Тем же прямым прозрением импрессионизма наполнены две поэтические «Легенды о святом Франциске Ассизском», особенно первая из них — «Проповедь птицам» («Predication aux oiseaux»). Черты утонченного, как бы завуалированного, овеянного дымкой воспоминаний звукового письма Лист вносит в один из лучших своих маленьких циклов поздних лет — три «Забытых вальса».

В последних пьесах 70-х и 80-х годов все более обостряются тенденции, сближающие Листа с XX веком: лаконизм музыкальной экспрессии, аскетическая строгость, как бы «обнаженность» фортепианной фактуры, заметное расслоение чистой диатоники и самой изысканной хроматики, расширяющей границы традиционных ладовых систем. Таковы скорбные элегии, посвященные памяти друга, — «У могилы Рихарда Вагнера» и «Траурная гондола». Им противостоят жесткие, насыщенные суровой диатоникой венгерские пьесы — «Упрямый чардаш» и «Чардаш смерти», прокладывающие прямой путь к Бартоку.

В иных случаях Лист словно приглушает яркие краски своей гармонии и четкие контуры фортепианной фактуры, создавая мягкую, затаенную звучность («Серые облака» — прямое предвидение аналогичных образов Дебюсси). Подобные «прорывы» в стилистику будущего века, ярко выраженные черты импрессионизма и символизма в художественных концепциях Листа лишь много позже привлекли внимание исследователей. Для большинства его современников они оставались скрытыми, а поздние произведения — недоступными. Это хорошо сознавал он сам, когда писал в одном из своих писем 1866 года: «Пятьдесят пять лет сделали меня стариком, и музыка моя одинока».

Но слава «старого Листа» не угасала. Ей он был обязан не только своим наследием прежних лет, не только прежним триумфом «короля пианистов», но всем своим благородным служением музыкальному прогрессу во всех его гранях и ракурсах.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *