Шаляпин и «Каменный гость»

Уникальным был опыт исполнения «Каменного гостя» Федором Ивановичем Шаляпиным в 1898 году. Вскоре после успеха певца в опере « Моцарт и Сальери» Римского-Корсакова Стасов убеждал Шаляпина, что ему „необходимо сыграть еще одну замечательную вещь,— „Каменного гостя» Даргомыжского! Это превосходное произведение!»Уникальным был опыт исполнения «Каменного гостя» Федором Ивановичем Шаляпиным в 1898 году. Вскоре после успеха певца в опере « Моцарт и Сальери» Римского-Корсакова Стасов убеждал Шаляпина, что ему „необходимо сыграть еще одну замечательную вещь,— „Каменного гостя» Даргомыжского! Это превосходное произведение!»

«Просмотрев оперу Даргомыжского,— пишет Шаляпин в своей книге „Страницы из моей жизни»,— я понял, что для Лауры и Дон Жуана необходимы превосходные артисты. Обычное исполнение исказило бы оперу. Но, не желая огорчать В. В. [Стасова.— И. М.], я разучил всю оперу целиком и предложил ему спеть все партии единолично… Он очень обрадовался, нашел что это „великолепно» , и вскоре у Римского-Корсакова устроен был вечер, на котором кроме хозяина и Стасова присутствовали братья Блюменфельд, Цезарь Кюи, Врубель с супругой и еще многие.
Я спел всего „Каменного гостя», затем „Раешника» — сатиру Мусоргского, „Песню о блохе», „Семинариста» и много других его вещей. Было удивительно весело!»

Воздействие «Каменного гостя» на оследующее оперное творчество оказалось огромным. Известно, что русского «Дон Жуана» внимательнейшим образом изучил «первый и главный враг» Даргомыжского — Верди. «Каменному гостю» обязана своим появлением опера Римского-Корсакова «Моцарт и Сальери». Николай Андреевич свидетельствует: «…Я принялся за пушкинского „Моцарта и Сальери» в виде двух оперных сцен речитативно-ариозного стиля. Сочинение это было действительно чисто голосовым; мелодическая ткань, следящая за изгибами текста, сочинялась впереди всего; сопровождение, довольно сложное, образовалось после, и первоначальный набросок его весьма отличался от окончательной формы оркестрового сопровождения. Я был доволен; выходило нечто для меня новое и ближе всего подходящее к манере Даргомыжского в „Каменном госте»…»
О «Женитьбе» Мусоргского уже шла речь, но нельзя здесь не вспомнить и о многих моментах «Бориса Годунова» (к примеру, сцена в корчме или сцена смерти Бориса), также ведущих свое начало от опытов Даргомыжского. Важно отметить, что Мусоргский продолжил и развил девиз Александра Сергеевича о правде выражения слова в музыке.

Модест Петрович писал сестре Глинки: «Хотелось бы мне вот чего. Чтобы мои действующие лица говорили на сцене, как говорят живые люди, но притом так, чтобы характер и сила интонации действующих лиц, поддерживаемые оркестром, составляющим музыкальную канву их говора, прямо достигали своей цели, т. е. моя музыка должна быть художественным воспроизведением человеческой речи во всех тончайших изгибах ее [разрядка моя.— И. М.], т. е. звуки человеческой речи, как наружные проявления мысли и чувства, должны без утрировки и насилования сделаться музыкой правдивой, точной, но художественной, высокохудожественной. Вот идеал, к которому я стремлюсь». Разве это не развитие творческого кредо Даргомыжского?

Опосредованно, через «Женитьбу» Мусоргского обнаруживается связь с Даргомыжским в операх Шостаковича «Нос» и «Игроки». Не остался глух к принципам «Каменного гостя» и Прокофьев, который внимательно изучал эту партитуру,— его тоже интересовал процесс омузыкаления речевых интонаций. Сергей Сергеевич, так же как и автор «Каменного гостя», стремился сочинять музыку на неизменный текст литературных первоисточников, уделяя особое внимание деталям музыкальной речи. Известны слова И. Стравинского о Даргомыжском: «…Кюи помог мне „открыть» Даргомыжского, и за это я благодарен ему. В то время из опер Даргомыжского наиболее популярной была „Русалка», но „Каменного гостя» Кюи ставил выше. Его статьи привлекли мое внимание к замечательным речитативам „Каменного гостя», и хотя я не знаю, что подумал бы об этой музыке сегодня, тогда она оказала влияние на мой образ мыслей в оперной композиции».

Как-то раз, видимо в шутку, Александр Сергеевич Даргомыжский записал в альбом одного своего знакомого композитора несколько строк на память. Современники считали, что они достаточно верно характеризовали его творческую личность:

«Чтоб сделаться истинным художником, надо:
Любить — добродетель, искусство, женщин.
Уважать в других — талант, труд, добросовестное мнение.
Терпеливо сносить — равнодушие общества, пристрастие знатоков, суждение франтов.
Презирать — роскошь, светские удовольствия, брань газет и завистников».

Мы привели полушутливую характеристику необходимых качеств, как считал Даргомыжский, присущих подлинному мастеру. Но композитор и серьезно задумывался над предназначением своего творчества, о чем свидетельствует его письмо Л. Ве-леницыной 1860 года с изложением твердой и определенной этической позиции: «Художник существо исключительное. Приходило ли вам когда-нибудь в голову, что сам бог сделал из него изъятие из своего коренного и неизбежного для всех прочих людей закона? Кому, например, труд и работа не в тягость? Для художника они составляют наслаждение в жизни. Кого не привлекают роскошь, моды, обеды, светские развлечения и прочие удовольствия? Художник ими тяготится. Уединение и постоянная забота об усовершенствовании своих произведений — вот истинная жизнь художника, вот его счастье. Тот, кто пишет с целью приобретения богатства или громкой славы, уже не есть художник, а просто талантливый человек, торгующий способностями своими, примененными к делу искусства или поэзии. Вспомните превосходные стихи, „к поэту» тезки моего, Пушкина:

Ты царь. Живи один, дорогою свободной Иди, куда влечет тебя свободный ум, Усовершенствуя плоды любимых дум, Не требуя наград за подвиг благородный! Пушкин прав, и счастлив тот из признанных, кого опыт жизни и любовь к искусству приведут к этим великим убеждениям. Вы скажете, что между художниками таковых людей мало. Правда; но отчего мало? — Оттого, что не умеют пользоваться своим счастием! (…) Теперь, изложив перед вами вкратце значение художника в обществе, высказав вам, какие высокие, никому другому неведомые и никакою земною властию не отъемлемые наслаждения дано испытывать ему в жизни, я спрошу вас: прав ли он будет, если захочет при всем том гоняться за богатством, и за почестями земными, и за ласковой улыбкой знатных людей, и за красной подкладкой на пальто, и за разными порочными и беспорочными знаками на груди, и, наконец, пожелает начальствовать над другими? Что же он тогда оставит графам Виельгорским, разным труженикам-бюрократам, откупщикам, взяточникам и пройдохам -журналистам?

Итак, не степень высоты таланта, но способность любить искусство более других благ на земле делает художника счастливым. Я дозволяю ему и некоторое самолюбие, необходимое для преследования любимой цели среди глупых окружающих его толков. Я дозволяю ему дорожить славой своей, но отнюдь не заботиться и не хлопотать о ней. Были бы творчество и добросовестный труд — слава придет сама собой. Искать же почестей или начальства над кем бы то ни было считаю просто унизительным для художника».

Это суждение зрелого мастера, умудренного жизненным и творческим опытом художника, сознающего всю меру ответственности, лежащей на нем. И как разнится эта позиция с обликом молодого повесы, очертя голову бросившегося в начале 30-х годов в круговерть светских удовольствий, благодушно пребывающего «в когтях наслаждений житейских». А ведь молодой щеголь очень скоро понял им цену: модное платье, блеск светских раутов, пустозвонство и беспредметная болтовня на приемах — все это быстро приелось ему.

Вот какова была перемена. Вглядимся в портрет Даргомыжского 1845 года, написанного П. Т. Бо-риспольцем в Париже. Он выполнен в темно-оливковых тонах, в нем не найти и следа былого увлечения яркими цветами одежды, пестрыми галстуками; видно, что молодой человек не беден, на нем добротный, но не броский сюртук с непременной золотой цепочкой для часов. С портрета глядят умные бархатистые глаза, поза удобная, ничуть не рисующаяся, в руке — позабытая — дымит папироса. Вся фигура выражает внимание, уверенность, достоинство, спокойствие — как раз те качества, о которых ниже отзывается Мусоргский. Короче, Александр Даргомыжский уже тридцати с небольшим лет от роду главным для себя положил изучение жизни в разных, в том числе и самых неприглядных, ее сторонах для правдивого их отражения в музыке. И неукоснительно следовал этому принципу все оставшиеся годы.
Закончить рассказ о композиторе хотелось бы словами Мусоргского: «…Даргомыжский стоит на высоте гениального художника, и к его неприступной позиции не пристанет никакая дрязга, а для влияния на ход музыкального дела это статья очень важная. Уверенность, смелость и спокойствие — вот что должно быть нашим девизом и что должно было быть девизом Даргомыжского, потому что он вносил и внес в искусство то нечто, которого до него никто не подозревал, а при нем и даже после него не вполне признают возможным быть. Так напролом надо итти, потому что это нечто есть; значит уверенность, смелость и спокойствие».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *