Талантливый декламатор

Молодых кучкистов привлекали в Даргомыжском не только душевные человеческие качества. Кюи писал: «Ценили мы в нем, особенно в его романсах и в речитативах „Русалки», великолепного, талантливого декламатора, что было особенно ценно и дорого нам, ратовавшим за свободу оперных форм, за равноправие текста и музыки.Вы светлым своим умом
Поверьте мой ответ
В дирекции контору
И дайте мне совет
Для лучшего отпору»,
— заканчивает стихотворной шуткой свою просьбу Даргомыжский. Не чинился «Даргопех» обращаться к Мусоргскому с такими шутливыми виршами, приглашая к себе в гости:

Послание:

О вы, что во-улику Придите скоро,
Классико-ктиторов Не то я — пас.
Принадлежите лику Забыв ход чисел,
Кюи-композиторов! Я буду кисел,
Нуждаюсь споро Как старый квас.
Увидеть вас:

Работая над фортепианным переложением «Русалки», Даргомыжский сверял доступность его исполнения по игре Кюи. Если тот при чтении с листа не делал ошибок, Александр Сергеевич оставлял нотный текст без изменения, а если Цезарь Антонович ошибался, то он вносил поправки. Даргомыжский ориентировался здесь не на Мусоргского, сильного пианиста, а на Кюи — значит, рассчитывал, что клавир будут играть не слишком подвинутые музыканты, и старался сделать его доступным большему числу любителей.

Молодых кучкистов привлекали в Даргомыжском не только душевные человеческие качества. Кюи писал: «Ценили мы в нем, особенно в его романсах и в речитативах „Русалки», великолепного, талантливого декламатора, что было особенно ценно и дорого нам, ратовавшим за свободу оперных форм, за равноправие текста и музыки, за полное слияние текста с музыкой. Даргомыжский осознал правду этих теорий, увлекся ими и решился их применить в своем „Каменном госте»».

Зеркало души

Что значит смерть?
За сладкий миг свиданья
Безропотно отдам я жизнь.
А. Пушкин.
«Каменный гость».

«Вы спрашиваете о будущей моей опере? Действительно, я задумал какую-то оперу давно, когда музыка была еще искусством,— пишет Даргомыжский летом 1866 года Л. Беленицыной.— Но теперь сделалась ремеслом. Надо шарлатанить, брать царские сюжеты, добиваться блестящей постановки, писать о себе в газетах. Чувствую, что не сумею с этим сладить,— и бросил. Мне вообще не везет.

Например, 17 лет назад я написал „Торжество Вакха». До сих пор не слыхал его на сцене. Обещают поставить в Москве. Два раза уже обманули. Не знаю, что будет нынешней зимой. Впрочем, я не совсем еще расстался с музой. Забавляюсь над „Дон Жуаном» Пушкина. Пробую дело небывалое: пишу музыку на сцены „Каменного гостя» — так, как они есть, не изменяя ни одного слова [курсив мой.— Я. М.]. Конечно, никто не станет этого слушать. Но чем я хуже других? Для меня недурно».

Александр Сергеевич примеривался к маленькой трагедии Пушкина уже давно. В 1868 году он делился с Беленицыной: «„Каменный гость» обратил мое внимание еще лет пять тому назад, когда я был совершенно здоров, и я отшатнулся пред колоссальностью этой работы. А теперь, больной, в течение двух с половиной месяцев, написал почти 3/4 всей оперы. Вы поймете, что это за труд, когда узнаете, что я пишу музыку на текст Пушкина, не изменяя и не прибавляя ни одного слова. Конечно, это произведение будет не для многих, зато мой музыкальный кружок зело доволен трудом моим». Композитор очень страдает от собственного бессилия, его угнетает скверное состояние здоровья: «Если бы вы знали, как мне трудно писать, то, конечно, не стали бы сердиться за мое молчание,— продолжает он в том же письме.— Болезнь моя не только не прошла, но усилилась до такой степени, что боль во всей правой стороне не покидает меня ни днем, ни ночью. Несмотря на тяжелое мое состояние, я затянул лебединую песнь. Пишу «Каменного гостя». Странное дело. Нервическое настроение мое вызывает мысли одну за другой. Усилия почти нет. Я в два месяца написал столько, насколько в прежние времена потребовалось бы мне целый год. Вы, может быть, подумаете, что я под старость лет пишу что-нибудь вяленькое… В том-то и дело, что нет. Пишу не я, а какая-то сила, для меня неведомая».

Скорее всего, Александр Сергеевич понимал, что вряд ли выздоровеет: «Причина болезни в расширении чего-то около сердца и чрезмерно сильном и неправильном обращении крови. Разумеется, при этом играет некоторую роль и ревматизм. Мне воспретили всякое движение, всякое волнение и беспокойство. Я теперь целый месяц не выхожу из дому и по-прежнему должен прилегать к подушкам всякие десять минут».

Как видно из писем композитора, он «брал приступом» пушкинский текст трижды. Наиболее плодотворным периодом работы над оперой, как это ни удивительно, оказался самый тяжелый, трагический отрезок пути Даргомыжского. Примериваясь к тексту в 1863 году, он ужаснулся грандиозности и небывал ости своего замысла, в 1866 году все-таки попытался начать работу, а в 1868 году процесс сочинения вдруг пошел так быстро, что композитор удивлялся скорости и удаче написанного. Почему же так произошло? Казалось бы, недуг все более подтачивал силы Даргомыжского, передвигаться и работать становилось все труднее и труднее. И разве не вправе он был, сославшись на нездоровье, лишь принимать слова участия и сочувствия, сострадание и помощь друзей? Но кто знает, не вспоминался ли Александру Сергеевичу в тот последний год его жизни поэт Иван Козлов, ослепший и недвижимый, но не покорившийся злому року. Тогда, в 30-е годы, Даргомыжский проявил живое дружеское участие в творческих делах Козлова, часто находился подле него, наблюдал победу этого человека над болезнью.

Судя по небывалому творческому порыву, охватившему Александра Сергеевича в 1868 году, телесная немощь не только не сломила его, но укрепила силу духа, твердость воли композитора; творческий опыт всей предыдущей жизни как в фокусе линзы собрался в те месяцы, которые дали миру удивительное создание — «Каменного гостя» Пушкина — Даргомыжского. Именно так хотелось бы определить авторство оперы, потому что необычайные свойства произведения, непривычные качества музыки в большой мере сообщены Даргомыжскому именно поэзией Пушкина, которую он боготворил, изучал, много работал над разгадкой ее явной и скрытой музыкальности. Думается, что в «Каменном госте» Даргомыжским найден один из возможных вариантов музыкального прочтения маленькой трагедии русского поэта.

Важно еще одно. Предчувствуя приближающийся конец, Даргомыжский «затянул лебединую песнь», воспринимая пушкинскую трагедию как свою личную, видел в роковом появлении статуи Командора перст и своей судьбы. Опера тем самым стала «зеркалом души» умирающего композитора. Он спешил закончить произведение, но то была не суетная поспешность, оставляющая за собой огрехи и небрежности, явные недоделки. Время как бы сгустилось, обострив восприятие; на Даргомыжского снизошло озарение, созидающее на века и побеждающее безволие, упадок сил. А вот и прямая параллель. Как пушкинский Дон Гуан, недолюбив, погибает с именем Доны Анны на устах, так и Даргомыжский умирает, недописав нескольких тактов оперы, до последней минуты удерживая перо в руках. Он тоже чуточку «недолюбил», но вышел победителем из смертной схватки. Его герой живет и сейчас, он сын иного века, потому что удивительное провидение Даргомыжского позволило ему «пустить стрелу» в грядущий, наш XX век. Вот отчего современники композитора, наверное, не могли до конца понять «Каменного гостя».

Присмотритесь к молодой и перспективной группе immoler. Свежий звук и оригинальные, осмысленные тексты. Достойный вариант!

Конечно, судьба «Каменного гостя» могла бы сложиться по-иному, не будь у Даргомыжского преданных друзей, определивших сценический путь оперы. Друзья-балакиревцы, пристрастные свидетели рождения «Каменного гостя», внимательно следили за каждой новой страницей нотного текста. Цезарь Антонович Кюи вспоминал: «Всякий день он писал и почти всякий день показывал нам написанное в своем великолепном исполнении. Восхищались мы его смелостью заменить рутинный, обычный текст либретто дивными стихами Пушкина; восхищались богатством, красотой и оригинальностью музыкальных мыслей; восхищались гибкостью его музыкальных фраз, сливающихся воедино с текстом. Он видел наше восхищение, он ожил, воспрянул духом, он уже не жаловался на несправедливость дирекции, не говорил больше, что музыку нужно писать только „для дам», но, полубольной, он стал работать еще с большей энергией, еще с большим лихорадочным увлечением, точно предвидя свой скорый конец, и опера двигалась быстро».

Римский-Корсаков дополняет красочный рассказ Кюи: «Сочинение „Каменного гостя» было на всем ходу. Первая картина была уже окончена, а вторая доведена до поединка, прочее же сочинялось почти что на наших глазах, приводя нас в великое восхищение. Даргомыжский, окружавший себя до этого времени почитателями из любителей или из музыкантов, стоящих значительно ниже его…, предавшись сочинению „Каменного гостя», произведения, передовое значение которого было для него ясно, почувствовал потребность делиться выливавшимися новыми музыкальными мыслями с передовыми музыкантами и, таким образом, совершенно изменил состав окружавшего его общества.

Посетителями его вечеров стали: Балакирев, Кюи, Мусоргский, Бородин, я и В. В. Стасов, а также любитель музыки и усердный певец генерал Вельяминов. Сверх того постоянными посетительницами его были молодые девицы, сестры Александра Николаевна и Надежда Николаевна Пургольд… С каждым вечером у Александра Сергеевича „Каменный гость» вырастал в постепенном порядке на значительный кусок и тотчас же исполнялся в следующем составе: автор, обладавший старческим и сиплым тенором, тем не менее превосходно воспроизводил партию самого Дон Жуана, Мусоргский — Лепорелло и Дона Карлоса, Вельяминов — монаха и командора, А. Н. Пургольд — Лауру и Донну Анну, а Надежда Николаевна — аккомпанировала на фортепиано. Иногда исполнялись романсы Мусоргского…, романсы Балакирева, Кюи и мои. Игрались в 4 руки мой „Садко» и „Чухонская фантазия» Даргомыжского, переложенные Надеждой Николаевной. Вечера были интересны в высшей степени».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *