Создание Русского музыкального общества

Создание Русского музыкального общества способствовало значительному оживлению музыкальной жизни Петербурга. В 60-е годы сюда охотнее стали приезжать отличные зарубежные исполнители: пианистка Клара Вик, дирижер Ганс фон Бюлов, дирижеры-композиторы Гектор Берлиоз и Рихард Вагнер.Создание Русского музыкального общества способствовало значительному оживлению музыкальной жизни Петербурга. В 60-е годы сюда охотнее стали приезжать отличные зарубежные исполнители: пианистка Клара Вик, дирижер Ганс фон Бюлов, дирижеры-композиторы Гектор Берлиоз и Рихард Вагнер. Стали регулярными профессиональные отчеты в прессе о концертных выступлениях — в роли постоянного обозревателя выступал композитор Ц. А. Кюи. Он приветствовал появление на концертных эстрадах столицы талантливых артистов. Клара Вик, вдова композитора Роберта Шумана, исполняла фортепианный концерт a-moll своего мужа. «Играла отлично,— констатировал Кюи.— Концерт этот принадлежит к числу лучших фортепианных концертов и к числу произведений Шумана, удачнее всего инструментованных.

В нем фортепиано с оркестром производят много прекрасных эффектов, но для хорошего исполнения требуется не только большой механизм, но и много смысла, тонкости. Механизм у Клары Шуман превосходен : тончайшая выработка до последней ноты, блеск, где он нужен, безукоризненная чистота, сила, особенно поразительная в немолодой уже женщине. Что же касается до духа, то у нее игра чрезвычайно солидная, умная, верно передающая мысли автора, но без малейшей утрировки, игра не порывистая, но далеко не холодная; в игре этой, можно быть уверенным, идея автора не будет искажена или преувеличена до нелепости». Вот так русская критика преподносила своим читателям музыку Шумана, не замеченную ею в начале 40-х годов. Теперь произведения немецкого композитора находят прямую дорогу к слушателю, завоевывая ее доброе расположение.

Интересными и поучительными были выступления Вагнера, который, по мнению Кюи, доказал несколько истин, «простых, как Колумбово яйцо, именно, что оркестр у нас превосходен в полном смысле этого слова и нужно только уметь его вести; что для оркестра нашего только те вещи трудны, которые трудны для самого дирижера; что так как капельмейстер управляет не публикой, а оркестром, то и подобает ему стоять лицом к оркестру, а не к публике. Это убедительнее всего подействовало на наших капельмейстеров: К. Шуберт, двадцать лет любовавшийся публикой, повернулся к ней спиной; Рубинштейн повернулся только боком. Наконец, Вагнер доказал, что недурно знать вещь наизусть для того, чтобы хорошо продирижировать ее. Вот это-то не дается нашим капельмейстерам (кроме Балакирева); конечно, легче перевертывать страницы партитуры, чем изучить ее».

Много радости петербургской публике доставили выступления Гектора Берлиоза, полюбившегося и своими сочинениями, и манерой дирижировать. 4 октября 1867 года состоялось заседание Дирекции РМО, на котором присутствовали Даргомыжский и Балакирев — Милий Алексеевич в качестве
официального дирижера симфонических концертов РМО. Собравшиеся обсуждали письмо Берлиоза с предложением дать в Петербурге шесть концертов. Даргомыжский очень волновался — программа трудная, малое число репетиций вряд ли позволит Берлиозу «довести исполнение до известной доли совершенства». Однако его страхи оказались напрасными, композитор-дирижер прекрасно справился со всеми трудностями и успешно провел обещанные шесть (из общих десяти, запланированных на столичный сезон) симфонических собраний. Правда, в этом ему оказал значительную помощь Балакирев: репетировал с хорами и солистами-певцами.

Зарубежный музыкант сильно прихварывал, подолгу лежал в постели, принимая только Балакирева и директоров РМО. Музыкальность, дирижерское искусство Балакирева Берлиоз оценил очень высоко. Публика и критика приняла концерты французского музыканта весьма благосклонно. Приведем отзыв обычно сурового ценителя, беспристрастного критика Ц. Кюи: «Высшая степень артистического развития, ступень, на которую и натуры с самой счастливой организацией очень редко в состоянии подняться,— это простота. Этим неоценимым качеством Берлиоз владеет в высшей степени. Что в его исполнении больше всего поражает — это при самой тонкой, разнообразной, колоритной передаче нюансов полное отсутствие аффектации и преувеличения. Нет человека, который бы более свято уважал чужую мысль, чем Берлиоз; нет человека, которого бы более возмущали урезки, переделки, искажения смысла и выражения в чужих сочинениях, и нет капельмейстера, который бы вернее передавал исполняемое, с большим пониманием духа сочинения, с полным сохранением всех оттенков автора».

День рождения Берлиоза 29 ноября 1867 года Дирекция РМО торжественно отпраздновала официальным званым обедом в знаменитом ресторане Донона. Было произнесено немало торжественных спичей в честь Берлиоза, там же французскому композитору и дирижеру объявили об избрании его почетным членом РМО, преподнесли красочный адрес.

31 января Дмитрий Васильевич Стасов — брат критика В. В. Стасова, адвокат, много сил отдавший музыкальной деятельности, устроил в честь французского маэстро торжественный обед в своем доме. И снова на нем присутствовали многие видные русские музыканты, в том числе Даргомыжский и члены «Могучей кучки», которые выразили французскому маэстро свое почтение и уважение.

Итак, в России чаще стали выступать хорошие зарубежные музыканты. Но все же главное завоевание русской культуры заключалось в другом: все более укреплялись на концертной эстраде русские артисты, играя отечественную музыку. В концертах РМО и БМШ достойное место заняли произведения Глинки и Даргомыжского, постепенно проникали в программы сочинения следующего поколения композиторов — Балакирева, Римского-Корсакова, Мусоргского, Бородина. Радовало, наконец, что «Дирекция перестала быть мачехой для русской оперы и весьма много для нее сделала»,— подводил итог театральному сезону 1869 года Кюи. Теперь уже можно было говорить о репертуаре, составленном из русских опер Глинки, Даргомыжского, Верстовского, Серова, Направника, Кюи. Постепенно складывалось и равновесие между количеством русских и итальянских солистов, публика все охотнее посещала спектакли русской оперы.

Вот маленькая социологическая выкладка Кюи : если итальянская опера существовала на дотации и давала огромный дефицит в деньгах, то русская принесла значительную прибыль, сезон ее длился вдвое дольше. Вот так ясно обозначались признаки не только оживления музыкальной жизни столицы, но и начала процесса упрочения в правах отечественного музыкального искусства, который следовало поддерживать и развивать.
Что касается Даргомыжского, то он в меру сил, которых у него оставалось все меньше, на посту руководителя Общества, а также своим творчеством и сознательной поддержкой композиторской молодежи способствовал этому процессу. Он шутил, что теперь приходится очень много писать, но только не музыки, а деловых бумаг.

Еще в конце 50-х годов к Даргомыжскому потянулись композиторы, члены будущей «Могучей кучки»: Балакирев, Бородин, Мусоргский, Римский-Корсаков и Кюи. Особенно сблизились они в последние годы жизни Александра Сергеевича, во время его работы над «Каменным гостем». Началось их дружеское общение с приглашения Цезаря Антоновича Кюи на один из вечеров Даргомыжского: «Он был большой домосед; почти все вечера проводил у себя, но никогда не оставался один. У него постоянно бывали любители и любительницы пения, его друзья и поклонники его таланта,\’, в большем или меньшем числе»,— вспоминает Кюи. Вот так, как бы невзначай появился у Даргомыжского и Кюи. «Был я у него,— пишет Цезарь Антонович,— два раза; вчера вечером второй раз, и имел удовольствие слышать у него пропетым дуэт и трио из моей оперы. Пели: м-м Остолопова, Даргомыжский и Серов. Серов пел попеременно то баса, то тенора. Даргомыжский со своим голосом, объемлющим 4 ноты (как он сам говорит), делал чудеса… Вообще он мне весьма понравился, и я очень доволен его знакомством… Как приедете, будем вместе ходить к автору «Русалки»». Так и получилось: Кюи привел к Александру Сергеевичу всех остальных товарищей, которых Даргомыжский называл «кюи-бала-киревским кружком». Они не уставали радоваться творческому взлету маэстро: «Даргомажи кончил почти всего «Каменного гостя \’ : просто чудо что такое!» — сообщает Стасов Балакиреву.

Милий Алексеевич в свою очередь пишет Стасову: «Приходите ко мне не сегодня, а завтра вечером, у меня будет вся наша компания, если можно, то притащите Даргомыжского».

Общество музыкантов охотно разделяла сестра Глинки Людмила Ивановна Шестакова, а также Александра Николаевна и Надежда Николаевна Пургольд, сестры-музыкантши, жившие этажом выше Даргомыжского, его ученицы. Знакомство с ним сыграло огромную роль в судьбе Н. А. Рим-ского-Корсакова, нашедшего в лице Н. Пургольд верную спутницу всей жизни. Сестры Пургольд стали подлинными пропагандистками творчества дружной пятерки композиторов. Здесь, на квартире у Даргомыжского, проигрывали и пропевали их новые сочинения. «Чьей музыкой он интересовался искренне и сильно,— вспоминал Кюи,— так это музыкой названной выше группы молодых композиторов. Мы ему охотно показывали наши новые произведения, а он их охотно слушал и сам принимал участие в исполнении. Каждый из «товарищей» редко приходил на собрание с пустыми руками: он приносил либо новое произведение свое, только что оконченное, либо отрывки из создаваемого в ту минуту. Один показывал новое скерцо, другой — новый романс, третий — часть симфонии или увертюру, еще иной — оперный ансамбль. Какое это было раздолье творческих сил! Какое роскошное торжество фантазии, вдохновенья, поэзии, музыкального почина! Все толпой собирались около фортепиано, и тут шла тотчас же проба, критика, взвешивание достоинства и недостатков, нападение и защита. Талант, одушевление, строгая художественная работа, веселость били ключом».

Нужно сказать, что произведения Даргомыжского неоднократно привлекали внимание коллег-композиторов, становясь для них объектом изучения, подражания, переложения для других исполнительских составов. В 1858 году романс «О дева-роза, я в оковах» инструментовал для малого оркестра Балакирев. Эта партитура зазвучала много позже, через два месяца после смерти Даргомыжского в концерте его памяти 21 марта 1868 года в Санктпетербургском собрании художников. Пел Ф. П. Комиссаржевский, дирижировал Г. А. Демидов. Одновременно с первым романсом Милий Алексеевич переложил для голоса с оркестром еще один, особенно любимый товарищами по «Могучей кучке» — романс-балладу «Паладин», а также сделал транскрипцию двух хоров из неоконченной оперы «Рогдана». Переложениями хоров из нее занимался и Римский-Корсаков; он же вместе с Кюи, как мы уже говорили, завершил «Каменного гостя».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *