Путешествие в Брюссель

Александр Сергеевич простился с бельгийской столицей. Не в пример Лейпцигу, она оставила добрые воспоминания. Рассуждая о том, что проживи он подольше в Лейпциге, может, и там сумел бы пробудить интерес к русской музыке.Итак, Александр Сергеевич простился с бельгийской столицей. Не в пример Лейпцигу, она оставила добрые воспоминания. Рассуждая о том, что проживи он подольше в Лейпциге, может, и там сумел бы пробудить интерес к русской музыке, Даргомыжский все же сетует: «Но, спрашиваю, какая возможность оставаться долго в закоптелом городе, где нет театров, где обедают в час, а в 10-ть часов вечера уже храпят, а на улицах тушат фонари. Брюссель — другое дело. В нем соскучиться мудрено. Это — Париж в миниатюре. Опера, прелестный балет, три французских театра, цирк и разные другие увеселения. Что касается до артистических моих похождений, мне только остается думать, или что я действительно замечательный талант, или что нахожусь под покровительством какой-нибудь замечательной феи». В письма Даргомыжский не забывал вкладывать вырезки об исполнении своей музыки за границей с просьбой распространить «эти статейки» в петербургских журналах.

В Брюсселе Александр Сергеевич не написал ничего серьезного. На память о приятных вечерах, проведенных с «прелестными балетчицами», он оставил музыкальный опус-шутку. «Глядя на здешних балетных танцовщиц, мне пришло в голову, за что они лишены возможности играть на фортепиано? И чтобы дать им эту возможность, я написал довольно большую пьеску для фортепиано в четыре руки, которую могут играть все, не только самые слабые пианисты, но даже и те, кто никогда в жизни не садился за фортепиано. Вышло очень недурно». Партия второго пианиста в «Славянской тарантелле для игры с теми, кто вовсе не умеет играть» заключается в повторении одной и той же ноты в разных октавах. Примерно десять лет спустя Бородин, Кюи, Лядов и Римский-Корсаков тоже ради забавы написали по образу и подобию тарантеллы Даргомыжского пьесу-шутку. Совместная «котлетная полька» — в просторечии «Тати-тати», в издании носит название: «Парафразы, 24 вариации и 14 пьес для фортепиано на неизменяемую тему. Посвящается маленьким пианистам, способным играть тему одним пальцем каждой руки». Композиторы сочиняли пьесы на простейшую тему, затем в качестве сувенира отправили все «Парафразы» целиком Ференцу Листу. Знаменитый маэстро оценил юмористическое коллективное сочинение и откликнулся на него собственной вариацией.

Второго февраля в два часа дня Александр Сергеевич выехал из Брюсселя, а вечером уже бродил по парижским бульварам. Однако ему не везло: ночевать пришлось в скверном отеле, где температура ночью не поднималась выше пяти-шести градусов тепла. Следующий день Даргомыжский провел в поисках жилья, простыл, схватил лихорадку. Наконец нашлась удобная квартира — снова, как и в прошлый раз, на улице Ришелье. Только тогда он жил в доме № 47, а теперь — в доме № 46. Снова рядом были Монмартр, бульвар Капуцинов и Итальянский бульвар, Гранд Опера, Биржа, Пале Рояль и Лувр. «По всему, что здесь вижу, надеюсь провести время в Париже не скучно. Но об искусстве, кажется, надо забыть. Весь Париж имеет, в глазах моих, вид огромнейшей и великолепнейшей кофейни с тысячами базаров. Здесь целый день и везде толпа, гулянье. Вечером все главные улицы и бульвары освещены, как у нас было в день коронации: а блеск пассажей — передать мудрено. Тысячи рожков газа. По обеим сторонам пассажей зеркальные стены. На них, сверху донизу, навешаны разные вещи и товары. Кто это все покупает — понять не могу».

Не в пример Брюсселю жизнь в Париже дорога. « Старики всех стран съезжаются в Париж с деньгами, чтобы помолодеть в воображении своем и
погулять с лоретками. В театры доступ очень труден: так что я бы решительно соскучился в Париже, если бы не было у меня двух русских домов, где я, по большей части, провожу вечера, а именно у Кологривовых и у Сабир (бывшая Литвинова). Она тоже у меня бывала в Петербурге и брала несколько уроков. С артистическим миром я тоже немножко познакомился. Но дальше не пойду, потому что мне делают такие дурацкие предложения, что я в глаза им хохочу и, разумеется, не поддаюсь…» — писал Даргомыжский сестре.

Вот таковы впечатления композитора от города, куда он так стремился, где хотел забыться от горестей последних лет, уйти от преследующих не
приятностей и неудач. Настроение у Даргомыжского плохое. И это связано не только со скверной погодой («Ветер, дожди, слякоть. Дурная петербургская осень»), не только с отсутствием заманчивых профессиональных предложений, интересных оперных спектаклей и симфонических концертов.
Нет, дело в другом. «Искусства и литература, за исключением драматической, здесь в упадке,— пишет Даргомыжский.— Наука, как говорят, процветает. Впрочем, во всем этом, вероятно, Париж стоит не выше других столиц. Но главная отличительная его сторона, в чем он не имеет соперничества, это то, что весь он представляет великолепнейший кафе-ресторан-шантан-фам-сё-проме-нан.— Для человека, расположенного веселиться и кутить, или для стариков и старух, желающих молодиться, Париж — клад. Для меня жить постоянно в Париже — была бы ссылка».

В последних его письмах заключено очень многое, в них читаются мысли, надежды композитора, решившего дорожными впечатлениями и бездумными развлечениями рассеять тоску. Уезжая из России, он наметил себе программу: «Во-первых, удалиться на время от петербургских гнусностей… а во-вторых — развлечься новизной и разнообразием кочующей жизни». Но Даргомыжский столкнулся с теми же проблемами в других местах, даже во Франции. Вспомним : ни Варшава, ни Лейпциг не дали ему этого ощущения. Скрасил немного жизнь Брюссель. Но вот в Париже снова хандра не оставляет его, тоска по дому — тоже. Видимо, от себя не уйти : сложилось так, что композитор стремился в Европу за тем, чтобы, увидев вблизи, рьяно критиковать. «Изумительная перемена в Париже против прежнего! Насколько он выиграл в наружном отношении, настолько же упал морально, можно сказать, до гнусности»,— сетует он, описывая сестре позорную сцену в цирке, героями которой были агент тайной полиции и десять его солдат. Как видим, в характеристике, данной композитором Петербургу и Парижу, совпадают не только смысловые оценки, но и отдельные слова, определения… Уже из Петербурга он пишет Л. Беленицыной: «В Брюсселе и Париже я много музыкалил и довольно удачно. При всем том — грустно. Искусство, в благородном его значении, кажется, пало безвозвратно. Сохраняется оно еще в небольших артистических кружках. Все остальное — спекуляции или пошлые забавы. Шарлатанство везде преобладает».

Общение с прежними петербургскими знакомыми, а также уроки немного заглушали тоску. «Учу француженок петь русские романсы. Они все более и более впиваются в мою музыку… Одна так пристрастилась к моим романсам, что ничего более не поет»,— утешает себя композитор. Каких-либо серьезных музыкальных впечатлений в Париже у Даргомыжского не было, оставаться здесь на долгий срок ему не захотелось, и он покинул французскую столицу.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *