Зарубежная поездка Даргомыжского

В 1864 году случилось несчастье — скончался Сергей Николаевич Даргомыжский, опора и главный советчик сына. Не имея собственной семьи, Александр Сергеевич всю жизнь прожил бок о бок с отцом, которого очень любил и уважал.Париж… представляет великолепнейший кафе-ресторан-шантан-фам-се-променан.

Из письма А. С. Даргомыжского к сестре С. С. Степановой.

В 1864 году случилось несчастье — скончался Сергей Николаевич Даргомыжский, опора и главный советчик сына. Не имея собственной семьи, Александр Сергеевич всю жизнь прожил бок о бок с отцом, которого очень любил и уважал. Сергей Николаевич вел хозяйственные и денежные дела сына, на нем лежала забота и по управлению имением покойной Марьи Борисовны, откуда семья черпала основные средства к существованию.
Не лучшим образом складывалась судьба сочинений Даргомыжского. «Ты спрашиваешь, как идет моя музыка? — пишет он Н. В. Кукольнику.— Да как ей идти? Проход-то тесен. С одной стороны, гнусный произвол дирекции, с другой же — ярое невежество публики. Начатую комическую оперу я положительно бросил. Пишу разные характеристические фантазии для оркестра. Например польский казачок, русскую сказку, чухонскую пляску и пр. Новизна этих элементов может, пожалуй, приглянуться за границей, куда давно стремлюсь в мечтах моих. Здесь мне страх как душно! — А если и эти мои вещи окажутся лишними на земле, то прослушаю сам, потешусь — да и в огонь (разумеется, вещи, а не себя). Много у меня рукописей, обреченных на такую участь».

Сколько горечи заключено в этих строках! Даргомыжский, который в первую заграничную поездку нестерпимо скучал по дому и родным, по русской музыке, теперь мечтает снова уехать из России в надежде, что за рубежом его, может быть, приветят, а произведения оценят и исполнят! Как известно, официальная отечественная критика не жаловала творчество Даргомыжского. Еще в 1857 году композитор писал Л. Беленицыной: «Я не заблуждаюсь. Артистическое положение мое в Петербурге незавидно. Большинство наших любителей музыки и газетных писак не признает во мне вдохновения. Рутинный взгляд их ищет льстивых для слуха мелодий, за которыми я не гонюсь. Я не намерен снизводить для них музыку до забавы. Хочу, чтобы звук прямо выражал слово. Хочу правды. Они этого понять не умеют». Вот так, удивительно просто, без малейшей напыщенности и помпы, между строк письма излагает композитор свое кредо, которое так много открыло и его современникам, и последующим поколениям русских музыкантов.

Но как бы то ни было, решение об отъезде принято и в ноябре 1864 года Александр Сергеевич снова, как и двадцать лет назад, наполнил дорожный сундук рукописями и печатными нотами. Уезжал он в дурном настроении, но приволье пахотных полей, шум деревьев, умиротворяющий вид пасущихся животных подействовал исцеляюще. В Варшаве стояла прекрасная осень, друзья радушно встретили русского музыканта, заранее приготовили комнату. Несколько дней он провел в приятных дружеских беседах, счастливом домашнем музицировании, а в один из вечеров всей компанией отправились на комическую оперу О. Николаи «Виндзорские кумушки». Завсегдатаи театра не могли взять в толк, что происходило в тот день с артистами,— они старались изо всех сил. В антракте в ложу к Даргомыжскому зашел С. Монюшко и все объяснил. Оказывается, он рассказал за кулисами, что в театре находится известный петербургский композитор, и исполнители загорелись желанием отличиться. Опера шла хорошо. Но язвительный Даргомыжский и здесь не удержался позлословить в письме к сестре: «Певицы здесь недурны: но публика глупее кур. Пляшут ей балет, от которого куры бы засмеялись, а поляки, быв довольны, аплодируют».

Из этой зарубежной поездки Даргомыжский много пишет в Петербург. Письма привлекают не только содержанием, но и образным литературным языком, помогают дополнить представление о личности Александра Сергеевича. Путешествие от Варшавы до Лейпцига прошло спокойно — случилось лишь одно курьезное недоразумение. Виной тому был набитый нотами дорожный сундук. «Прусское начальство, увидев мой огромный сундук, перевязанный веревками, возымело подозрение. Спрашивают: „Что это такое?» — „Ноты». Не поверили. Полчаса развязывали. Открыли. Видят мешки. Как пошли развязывать: рукописи, рукописи? Вышли из терпения. „Боже праведный! Вы музыкант?» — „Да».— „Почему вы тотчас не сказали этого?» — „А почему вы тотчас не поверили?» Так и разошлись друзьями; однако за барашка взяли сколько-то грошей»,— с юмором рассказывал о происшествии Даргомыжский.

В Лейпциг Александр Сергеевич приехал по приглашению приятеля, музыканта Юрия Карловича Арнольда, который обосновался там еще год назад, писал музыку, критические статьи. Он познакомил Даргомыжского с профессором Карлом Бренделем, музыковедом, ученым, автором книг по истории музыки, первым президентом Всеобщего немецкого музыкального союза. На вечере у Бренделя Александр Сергеевич играл свои фортепианные сочинения, аккомпанировал Арнольду, исполняющему романсы. Музыка русского композитора настолько заинтересовала немецких коллег, что Брендель попросил прислать ему партитуры и клавиры. Однако открытого концерта устроить не удалось — Даргомыжский лишь дирижировал на репетиции «Казачка» и некоторые другие пьесы, а спустя несколько дней уехал в Брюссель, Бельгийская столица приняла его дружески. Жизнь здесь по сравнению с Петербургом оказалась много дешевле. Никогда не стремившийся к роскоши Даргомыжский обосновался в лучшей гостинице, уплатил вперед за две комнаты «с коврами, зеркалами и всеми принадлежностями».

Поражала к тому же дешевизна обеда, билетов в театр («лучшие места —4 франка»), возможность ходить туда по абонементу («всякий день в один из двух театров, по выбору, а это стоит 20 франков»). Считая свое музыкальное поприще проигранным в Петербурге, Даргомыжский постоянно подчеркивает в письмах к сестре уважительное отношение к своей особе за рубежом : « В брюссельском же музыкальном мире я, к удивлению моему, пользуюсь совершенною известностью. Мне оказывают почет поболее, чем в Петербурге. Мне прислали тотчас билеты на концерты главного музыкального общества. Фортепианный мастер не хочет брать с меня денег за прокат фортепьян. Вчера я представился главному здешнему капельмейстеру Гансенсу, положительно лучшему здешнему музыканту, пользующемуся всеобщим уважением. Он был так любезен, что с первых же слов предложил мне: „Месье, если вы пожелаете услышать что-то из ваших сочинений, мы будем счастливы сыграть их в первом же нашем концерте»».

В Брюсселе Александр Сергеевич сразу принимается за музыкальные дела; готовит оркестровые партии к репетиции большого концерта, в котором намечено исполнить увертюру из «Русалки», ведет переговоры о возможности постановки в Брюсселе «Эсмеральды». Коллеги приглашают его на квартетные вечера, хоровые собрания, стараются исполнить для него новую бельгийскую музыку. Даргомыжский не нахвалится консерваторским оркестром Гансенса : коллектив, в состав которого входили 20 первых скрипок, 16 вторых, 10 альтов и 10 контрабасов, поразил композитора красивым «могущественным» звуком. «Верность, сила и жизнь изумительные. Все духовые инструменты в оркестре — виртуозы и профессора консерватории,— медные инструменты еще замечательнее верностью и звучностью своей»,— пишет он сестре. Отношение артистов к русской музыке и, в частности, к произведениям Даргомыжского — самое благожелательное. Здесь хорошо знают «Камаринскую» и «Арагонскую хоту» Глинки. Даргомыжский констатирует, что «русская музыка, своеобразно основанная на свежих национальных элементах, а по фактуре не уступающая никакой немецкой музыке, преимущественно обращает на себя внимание». Он не может поверить, что назначена специальная репетиция оркестра для ознакомления с его сочинениями,— практика совсем непривычная для российских оркестров. Преподаватель консерватории, контрабасист Вернье, посланный дирижером к Даргомыжскому за оркестровыми партиями, невозмутимо объяснил ему, что завтра состоится репетиция, к тому же пьесы придется повторять много раз.

Вечером в театре, не называя себя, Александр Сергеевич спросил у одного из оркестрантов, какова программа завтрашней репетиции. «Попытаемся сыграть кое-что из сочинений одного русского композитора»,— услышал он в ответ. Вряд ли Даргомыжский провел спокойную ночь, не понимая, как в большой европейской столице, где не церемонились выражать свое мнение, топать ногами и освистывать неугодных, неизвестный русский музыкант без солидной протекции привлек дружеское внимание лучших исполнительских сил, заинтересовал взыскательных музыкантов. Однако на следующий день композитор предстал перед оркестрантами, которые грянули увертюру «Русалки». Отзвучали последние такты, и случилось неожиданное. «Поднялся одобрительный гвалт,— писал Даргомыжский,— Гансенс закричал: „Это чертовски славно!» Сыграли увертюру три раза. Всякий раз гвалт значительно усиливался. Было видно, что музыканты все более и более вникали в характер мотивов и гармонии, которые для них новы. Затем сыграли два раза „Казачка». Опять такой же гвалт, только с прибавлением хохота… Я был свидетелем, как петербургский оркестр аплодирует своим знаменитостям: Рубинштейну, Вагнеру, Лядову, Серову; но это ничто в сравнении с тем, как меня здесь отхлопали. Но более всего порадовало меня то, что я еще в первый раз услышал свою увертюру в зале, исполненную великолепным оркестром».

Концерт 7 января превзошел все ожидания композитора — переполненный зал Grand Harmonie шумно приветствовал композитора. А когда и дирижер застучал палочкой о пюпитр, одобрительно зашуршали смычками оркестранты, публика поняла, что вызывают автора: «Я не знал куда деться. Шум страшный, потому, что здесь и оркестр аплодирует и вызывает наравне с публикой. Я стал пробираться в тесноте чрез всю залу. Уж сколько переломал кринолинов — и счету нет. Конфузно ужасно: все смотрят в рожу. Только и слышишь: „О! Автор здесь! Вот он! Ах! Он в Брюсселе! Помилуйте, так он русский?!» — то есть ни одного медведя таксобаками нетравили».

Должен был состояться еще один концерт, в котором планировали сыграть увертюру «Русалки» и некоторые номера из этой оперы. « Опять занят приготовлением партий к концерту… Путного ничего не жду: никак не можем сладить с певцами. Тенора здешние поют в концертах поочередно. В нынешнем концерте должен петь тенор дубина. Ревет как бык. Гансенс послал ему каватину из „Русалки»: он не берется петь, потому что нет Аллегро, в котором он бы мог дать простор своему горлу». К большому сожалению композитора, заболела певица и концерт отложили до ее выздоровления. Даргомыжский уехал в Париж и сам на втором концерте не присутствовал. Однако, довольный, писал, что получил известие о состоявшемся концерте, что в хвалебной рецензии на исполнение «совершенно неизвестных сочинений русского музыканта г. Даргомыжского» подчеркивалось: «Теперь с севера идет к нам свет».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *