Оперное искусство Вагнера

Но если эти вопросы касались дел внутренних, разногласий между русскими художниками, то превозношение Вагнера было воспринято «Искрой» как крупный «политический» просчет Серова. Пропагандировать чужое и, как считал Даргомыжский, чуждое искусство в ущерб своему — значит наносить этим отечественной опере огромный вред.Но если эти вопросы касались дел внутренних, разногласий между русскими художниками, то превозношение Вагнера было воспринято «Искрой» как крупный «политический» просчет Серова. Пропагандировать чужое и, как считал Даргомыжский, чуждое искусство в ущерб своему — значит наносить этим отечественной опере огромный вред.

Ополчившись на «Письма из-за границы», написанные Серовым в 1858 году для «Театрального и музыкального вестника», искровцы обрушиваются на его восторженные «провагнеровские» страницы. Да, впечатление у Серова от музыки Вагнера и, подчеркнем, от живого исполнения «Тангейзера» (Александр Николаевич пять раз присутствовал в Дрезденском театре на спектакле и еще один на репетиции) было огромным. Естественно, он и пишет свои заметки под сильнейшим воздействием особой притягательной силы этой оперы. «Клавираусцуг „Тангейзера» катается со мной по разным городам, и я частенько в вагоне заглядываю в усладительную книжицу. Отрадно подумать, что есть еще две готовые оперы Вагнера, которые я еще не знаю на сцене, и еще две полуготовые в его портфеле. Кстати сообщу вам, что на днях давали „Лоэнгрина» в Вене, в первый раз, блистательно и с неожиданным, невероятно блистательным успехом. „Eviva Ormusdo!»— и да замолчит „музыкальный кретинизм», который еще осмеливается шипеть против музыки Вагнера!.. Действительно надо быть „идиотом» в отношении искусства, чтобы не чувствовать дыхания жизни и красоты, которое льется в этой музыке такою полною струею! В антракте перед вторым действием есть „полет» скрипок быстрыми триолетами. Ничего подобного в оперной музыке не бывало. Точно рой соловьев каких-то райских зазвучит и промчится по душе! Детски-девственная радость Елизаветы не могла найти лучшего выражения, как весь этот антракт и весь первый монолог. И какой контраст с этой радостью — страдальческие вопли Елизаветы, ангельское заступничество ее в финале второго акта, аскетическое, как иная музыка Баха, и глубокая, безутешная печаль — в третьем акте»,— писал Серов.

Упрекая Серова в тенденциозности, считая, что такие статьи наносят русской музыке значительный урон, искровцы (и, главным образом, Даргомыжский) не могли быть объективными, забывая — или не желая видеть большой вклад Серова в дело упрочнения русского музыкального искусства. Приведем лишь несколько фактов. Оставляя за скобками серию «русалочьих» статей, упомянем о пропаганде Серовым русского искусства в той же поездке, откуда он посылал «Письма». Вместе с князем Голицыным он участвовал в организации концерта из произведений Бортнянско-го, Давыдова, Глинки. «Таким образом (отчасти при моем содействии) устроился концерт в пользу Дрезденского театра и состоялся очень удачно»,— пишет Серов. Он одним из первых откликнулся на издание в 1859 году тетради романсов и песен Балакирева, поместив в « Театральном и музыкальном вестнике» статью о них. А сколького стоят его статьи о Глинке! Среди них — две интереснейшие публицистические работы 1858 года «Русский художник и французская критика» и « Наш Глинка перед судом немецких фельетонистов» (тот же « Вестник» ). В них композитор выступает в защиту русского классика от скоропалительных, тенденциозных рецензий, пестрящих грубыми ошибками и многочисленными неточностями, искажающими истинное положение дел. Казалось бы, искровцы забывают о прошлом, не видят настоящего и, конечно, не могут предвидеть будущего — незавершенного труда Серова о судьбах оперы в России (композитор опубликовал введение к задуманным статьям в журнале «Русская сцена», 1864).

Но, видимо, таковы законы полемики: отстаивая свою правоту, каждая сторона вольно или невольно становится тенденциозной и несправедливой по отношению к другой. Так и Даргомыжский в то время не мог быть объективным ни по отношению к Верди и Вагнеру, ни по отношению к Серову, истово пропагандирующему Вагнера. Но напомним, что в те годы, когда итальянской опере было очень хорошо в России, русская опера у себя дома чувствовала себя столь же плохо; и если об операх Вагнера и его концертах в Петербурге (1863 год) в русской прессе печатались подробные отчеты и доброжелательные рецензии, то отечественное музыкальное искусство оказывалось обделенным вниманием серьезной музыкальной критики.
Надо сказать, точку зрения Даргомыжского на оперное искусство Вагнера разделяли и композиторы «Могучей кучки». Н. А. Римский-Корсаков вспоминает об одном спектакле в 1868 году, констатируя свое неприятие музыки Вагнера в то время, и сожалеет об этом многие годы спустя, работая над «Летописью моей музыкальной жизни» : «„Лоэнгрину» было выражено с нашей стороны полное презренье, а со стороны Даргомыжского [на спектакле они сидели в одной театральной ложе.— И. M.] неистощимый поток юмора, насмешек и ядовитых придирок. А в это самое время „Нибелунги» уже были наполовину готовы и сочинены „Нюренбергские певцы», в которых Вагнер опытной и умелой рукой пробивал дорогу искусству куда далее вперед по сравнению с нами, русскими передовиками!» Кто знает, проживи Даргомыжский дольше, может быть, и он переменил бы свое мнение о Вагнере.

…В годы сотрудничества с «Искрой» Даргомыжский задумал писать роман «Исповедь либерала». По всей видимости — сатирический. Работа эта осталась незавершенной, нам известна лишь начальная страница романа. Но даже одна эта страничка, опубликованная наследниками Даргомыжского по его «Черновой тетради» в 1913 году (газета «Одесский листок»), дает яркое представление не только о язвительном пере композитора и карикатурном методе характеристики явлений, но и демонстрирует его вдумчивые размышления о социальном статусе общества, застое и запретах, ограниченности гражданских прав и свобод, о подавлении чистых и благородных порывов юности. Несколько стихотворных, приведенных здесь же, строк исполнены нежной печали, воспоминаний о несбывшихся мечтаниях и надеждах молодого человека (возможно, и самого композитора). Здесь нет и тени карикатурности, это горестные думы об утраченных иллюзиях юности:

Для первого знакомства со мною я решил представить читателям мой роман под заглавием „Исповедь либерала». По всей вероятности, все будут удивлены моей смелостью, позволившей мне писать о либерализме, тем более когда я объявляю, что либерал, упомянутый мною, я сам. Признаюсь в этом смело, открыто, так как могу гордиться этим званием. Как либерал, я стою за правду и искренность, т. е. за свободу мыслей, свободу чувств, свободу их выражать и высказывать, но никогда не за свободу слова, оскорбляющего честь и самолюбие других.

Я стою также за свободу воли и действий, не переходящих за границы общественной безопасности. Одним словом, я либерал самый мирный и самый безвредный. К чему безумства, к чему возмущение? Вместо улучшения положения общества эти меры нарушают только спокойствие граждан, усиливают зоркость полиции, а, в сущности, не производят желаемого переворота. Воодушевление юности, стремящейся к неограниченной свободе, есть величайший яд, отрава юных лет, бесполезные поиски и увядшие в начале развития надежды. Молодые силы ослабеваются в бесполезной борьбе. Крепкий, ищущий деятельности дух исчезает. Что же остается в юношах? Слабый, больной организм, разочарование, холодное сердце и увядшая воля. Я сам почти дошел до такого состояния, и потому тягость его мне хорошо знакома. Я убедился, что свет не переделаешь, что отдельным личностям плохо бороться с глубоко укоренившимися принципами жизни. Назад, братья. Ярые либералы, последуйте за мной, за душой, глубоко сочувствующей, но не переходящей за границы возможного и должного. Не возмущайте других. Какое ни на есть общество — мы не вправе нарушать его спокойствие. Разве только задеть тонким пером его дурные, вызывающие негодование стороны.

Люблю вас, о юные грезы
Высокой и чистой души,
Люблю ваши темные слезы,
Надежды, что зреют в тиши.
Мне жаль, что, столкнувшись с судьбою,
Они погибают, как челн,
Разрушенный тщетной борьбою
С могучею .силою волн».

На этом рукопись «Исповеди либерала» обрывается.

…Александр Сергеевич был человеком, дела которого не расходились со словами. В 1861 году было отменено крепостное право. Как отреагировал на это событие Даргомыжский — крупный по тем временам помещик Смоленской губернии, владелец нескольких деревень и сел, четырехсот душ крестьян? Новые отношения помещиков и крестьян регламентировались уставной грамотой, фиксирующей размер земельного надела освобожденного крестьянина и денежной повинности за пользование землей. Когда Даргомыжский приехал из Петербурга на Смоленщину для подписания документов, местные помещики еще не приступали к оформлению уставных грамот, хотя размеры надела и оброка для губернии уже были определены законом. Имея полное право закрепить за собой оставшуюся после раздела землю (как и поступали потом другие помещики), Александр Сергеевич передал всю эту землю в пользование крестьянам. И хотя количество «крестьянских» десятин превышало установленное законом в полтора раза, он не потребовал при том увеличения размера денежной повинности. Архивные документы сохранили упоминание лишь еще об одном смоленском помещике столь же демократичных принципов — Евгении Ивановиче Якушкине, сыне декабриста И. Д. Якушкина. В целом же все ранее закрепленные за Даргомыжским крестьяне получили наделы почти вдвое большие по сравнению с остальными землепашцами, а платить оброк должны были в полтора раза ниже, чем жители других деревень.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *