Даргомыжский как пианист

Весной того же года Даргомыжский стал чаще выступать как пианист, участвовал в восьмиручном исполнении увертюры россиниевского «Вильгельма Телля». Сочинения Александра Сергеевича зазвучали в исполнении отечественных и зарубежных артистов.Весной того же года Даргомыжский стал чаще выступать как пианист, участвовал в восьмиручном исполнении увертюры россиниевского «Вильгельма Телля». Сочинения Александра Сергеевича зазвучали в исполнении отечественных и зарубежных артистов. Все это воодушевляло музыканта. В письме к другу он сообщал, что летом примется за дело и постарается «сделать что-нибудь порядочное». И вскоре, 3 июля он сообщал Одоевскому, что трудится над «Русалкой». Итак, лед тронулся, работа над оперой теперь практически ничем не прерывалась.

В процессе работы над « Русалкой» Даргомыжский, как и прежде, показывал фрагменты оперы Глинке. Сестра Михаила Ивановича, Людмила Ивановна Шестакова, вспоминала: «В то время Даргомыжский сочинял «Русалку». Всякий раз, написав что-то новое, он являлся к брату и вокальные вещи исполнял своим пискливым голосом… Брат чрезвычайно интересовался всем написанным Даргомыжским ».

В1855 году композитор завершил оперу и передал ее в Дирекцию императорских театров. Осенью начались репетиции, и 4 мая 1856 года в Театре-цирке состоялась премьера «Русалки». А перед этим событием в апреле появилась благожелательная пресса, рассказывающая о новом произведении русского композитора. В одной из статей констатировалось: «Можем смело сказать, что опера в полном смысле слова прекрасная!» Добрые отзывы получили и несколько первых представлений в конце сезона. «Главною музыкальною новостью для Петербурга по-прежнему остается и останется еще надолго.«Русалка»,— писал А. Н. Серов. Опера привлекла множество слушателей из демократической среды. На премьере в одной ложе с Даргомыжским находился Л. Н. Толстой. Автора неоднократно вызывали на сцену, казалось бы, на сей раз удача сопутствовала ему.

Однако сам Даргомыжский был недоволен и не хотел, чтобы опера в таком виде, как она шла на первых представлениях, удержалась в репертуаре театра. Хотя одна из газет писала, что постановка «Русалки» прекрасная, декорации и костюмы новые и исполнена она неплохо, на самом же деле постановка оперы оставляла желать много лучшего.

Дирекция императорских театров во главе с А. М. Гедеоновым слишком много внимания уделяла итальянской труппе, о чем недвусмысленно сообщал Даргомыжскому сам Гедеонов: мол, ему предписана исключительная обязанность заботиться о блеске и роскоши именно итальянских спектаклей. (Даргомыжский «мстил» итальянцам тем, что на своих музыкальных вечерах бойкотировал итальянскую музыку. За исключением двух-трех номеров, певшихся ради шутки, она не звучала в его доме.)

Вскоре после премьеры «Русалки» композитор сетует в письме Л. Веленицыной: «Не можете себе представить, как гнусная постановка оперы вредит эффекту музыки! Затасканные декорации и костюмы наводят уныние. На свадьбе князя горят две пары тройниковых канделябр. Боярские костюмы и застольные украшения, выдержавшие около сотни представлении в пьесе «Русская свадьба», носят на себе прорехи и следы закулисной неопрятности. А в конце оперы вместо грациозного плавания живых русалок, влекущих тело утопшего князя, спускаются перпендикулярно две деревянные морские чучелы: головы человеческие, с бакенбардами на щеках, а туловища огромных окуней, с кольцеобразными хвостами. В утешение — одна из Этих голов похожа, как две капли воды, на Гедеонова».

Во время премьеры «Русалки» Глинки не было в городе, и он писал близким знакомым : « Скажите А. С. Даргомыжскому, что я прошу у него прощения в невольном моем преступлении. Сообщите ему также, что дурная постановка его оперы на либретто Пушкина вывела бы меня из терпения, что XI заповедью Н. Кукольника мне воспрещено. Скажите ему также, что я его люблю и уважаю, как всегда, и искренне радуюсь его успеху».
Но бедная и неудачная постановка еще полбеды. Не на высоте оказалось исполнение. Дирижер К. Н. Лядов (отец композитора А. К. Лядова), что называется, «валял оперу с плеча»,— констатирует профессиональный лекарь, композитор-любитель Владимир Тимофеевич Соколов. «У Лядова нет гибкости, он слишком метрономически верен раз принятому темпу, оркестр у него играет грубо, его исполнение лишено художественности; он передает плоть, но не передает духа»,— такова характеристика Ц. А. Кюи.

Ретивый дирижер позволил себе не только самовольно менять темпы или изымать части отдельных номеров, но купировать значительные в смысловом отношении эпизоды. Эта участь постигла кульминационный дуэт в первом действии, когда Князь сообщает Наташе о своем намерении жениться на девушке знатного рода и потому покинуть ее — простушку; он откупается ценными дарами и не меняет своих планов даже тогда, когда Наташа признается, что «скоро матерью должна назваться». Из-за купюры этого эпизода вне всякой связи с предыдущим оказалась следующая сцена Мельника с дочерью: публике трудно было понять, почему убита горем девушка, откуда у нее драгоценная повязка, из-за чего она бросается с береговой крутизны в волны Днепра. Здесь не помогало даже знание пушкинского сочинения; «оставалось только сожалеть о безобразной, бессмысленной, варварской купюре!» — восклицает Соколов. Кажется, так мог поступить либо ярый недруг композитора, либо скверный музыкант, не пожелавший разобраться в драматургии произведения. Играть «Русалку» в таком виде перед публикой — все равно что представить «Евгения Онегина» Чайковского без сцены объяснения Онегина и Татьяны.

Ведь нельзя же было сослаться здесь на невозможность сценического воплощения из-за сложной машинерии или огромного числа участников— всего два героя… Такова была, видимо, позиция упрямого дирижера. Но при всем том Лядов как ни в чем не бывало продолжал посещать вечера Александра Сергеевича. Из солистов на этот раз, пожалуй, только Осип Афанасьевич Петров, ранее успешно выступавший в операх Глинки, создал трагический, подлинно пушкинский образ. Его Мельник, корыстолюбивый мужик в первом действии, совершенно преображался в сцене с Князем в третьем акте. Рассказывали, что после эпизода сумасшествия, столь явственно проведенного Петровым, публика в театре долго не могла прийти в себя, многие плакали. Ф. П. Комиссаржевский играл Князя в паре с Петровым в спектакле 1865 года. Артист вспоминал, что когда он слышал из-за кулис карканье безумного Мельника — Петрова, ему становилось так жутко, что волосы на голове шевелились. Первые исполнители партий Князя и Наташи — муж и жена Булаховы — не достигали такого уровня интерпретации. У П. П. Булахова был хороший нежный тенор, но недоставало артистического дарования. Его ясен« А. А. Булахова, в бенефис которой шла премьера «Русалки», обладательница приятного голоса и счастливой наружности, также не была сильна в сценической игре, столь необходимой в ее сложной драматической роли. Не совсем удовлетворяла и игра, в общем-то, талантливой Д. М. Леоновой (Княгиня).

Какими же, стало быть, достоинствами обладает опера, если при всех искажениях авторского замысла первый спектакль ее сделался событием музыкальной жизни Петербурга! В автобиографии Даргомыжский с горечью замечает: «„Русалка» не удостоилась посещения особ царской фамилии и высшего петербургского общества, но в публике имела успех, а иностранными артистами, успевшими познакомиться с нею, и даже некоторыми знатоками музыки из русских она признана за произведение замечательное». Добавим, что самый большой успех опера имела среди демократической русской публики, а отечественная музыкальная критика в лице А. Н. Серова сделала «Русалку» объектом самого пристального внимания. Посвятив произведению Даргомыжского серию из десяти статей, он тем самым создал подлинное музыковедческое исследование, ставшее практически первым солидным теоретическим трудом о русской опере.

Возобновленные осенью того же года спектакли «Русалки» имели более счастливую судьбу — партию Наташи исполняла певица А. А. Латышева. Ее красивое меццо-сопрано, отличная дикция, увлеченная актерская игра, которой так нехватало ее предшественнице, помогли слушателям в полной мере проникнуть в глубины творения Даргомыжского.

…В середине 50-х годов тесные дружеские контакты с М. И. Глинкой продолжаются. Из писем Михаила Ивановича мы узнаем, что в апреле 1856 года он просит «любезнейшего Александра Сергеевича» помочь устроить первого мая вечер пения музыки Даргомыжского у Шиловской; известно о визите к Глинке младшего товарища в июне того же года («в пятницу, после обеда, зашел ко мне Даргомыжский и пробыл часа 2»). В августе Александр Сергеевич получил от друга поздравление с днем ангела и извинения о невозможности сделать это лично: «Я же все хвораю и сижу дома — что нельзя сказать, чтобы было особенно весело». Несколько страшила Глинку и изменившаяся обстановка дома: «1 сентября (в четверг) мы с сестрой будем жить по-новому,— продолжает он,— сиречь у сестры и у меня будут отдельные обиталища. На первых порах, естественно, несмотря на выгоды, сопряженные с совершенной друг от друга независимостью, мне будет неловко, может быть и скучновато. Уверенный в твоей приязни, надеюсь, что ты навестишь меня в первых числах сентября, чем весьма обяжешь искренне любящего тебя — М. Глинку». Сохранились подобные визиты и в памяти Л. И. Шестаковой: «У нас же в эту зиму, как и в прошлую, собирались, музы-канили, и к прежним еще прибавились Беленицыны [сестры.— И. М.]. Даргомыжский бывал очень часто, он так же, как и брат, восхищался талантом Люб[ови] Ив[ановны], был дружен с ними и почти всегда вместе с ними бывал у нас, и Люб[овь] Ив[ановна] часто певала партию Наташи из „Русалки». В том же году Глинка сделал и инструментовку „Лихорадушки»».

В новой квартире Глинки был просторный зал с хорошей акустикой. К рождеству Михаил Иванович велел поставить елку и пригласить гостей; настроение у него было отличное. На праздник приехали сестры Беленицыны, Даргомыжский, его сестра с мужем. Вечером на елке зажгли свечи и танцевали мазурку, потом, как вспоминала Л. И. Шестакова, «все пели по очереди и вместе; благодаря выдумке брата, …провели вечер очень приятно».

В разгар веселья появился Александр Дмитриевич Улыбышев — нижегородский помещик, драматург, музыкальный критик — вместе с восемнадцатилетним музыкантом Милием Балакиревым, который, несмотря на молодость, уже имел за плечами не только публичные концерты в Нижнем Новгороде (он выступал как пианист и дирижер; под его управлением в 1853 году были исполнены 1-я, 4-я и 8-я симфонии Бетховена), но и первые композиторские опыты, в том числе и фантазию на темы из оперы «Иван Сусанин». «Он играет как виртуоз… Ему стоит прослушать один раз большую пьесу, исполненную оркестром, чтоб передать ее без нот во всей точности на фортепиано… Читает он с листа всякую музыку и, аккомпанируя пению, переводит тотчас… арию или дуэт в другой тон, хотя он изучал композицию не систематически… не проходил еще теории двойного контрапункта и фуги… Невзирая на это, он написал уже между прочим фортепианный концерт с большим оркестром»,— писал Улыбышев в письме к своему приятелю.

В тот знаменательный вечер Глинка попросил Балакирева сыграть что-нибудь, и юноша исполнил свое переложение трио «Не томи, родимый» из оперы «Иван Сусанин». Потом долго и много говорили о музыке. На прощание Балакирев получил приглашение бывать в доме Глинки. В тот день Глинка предсказал Балакиреву блестящую музыкальную будущность и не ошибся. Тогда же началась и дружба Даргомыжского с Балакиревым, а затем дружеские творческие отношения с членами «Могучей кучки» (добавим, что все они перезнакомились у Даргомыжского).

…Февраль 1857 года принес печальную новость. В Берлине, далеко от родных мест скончался Михаил Иванович Глинка. «Хотя в большом свете смерть Глинки не возбудила сильного сочувствия, но газетная слава его возрастает и гремит ежедневно,— писал Даргомыжский Беленицыной.— Придворные певчие… пели по нем панихиду, и Конюшенная церковь не могла вместить в себя всей массы людей, приехавших и пришедших отдать последний долг нашему замечательному композитору… Желаю от души, чтобы публика оправдала славу Глинки, проповедуемую в газетах. Без печали народа газетный шум пуст и омерзителен».

В феврале того же года состоялось совещание комитета по организации концерта памяти Глинки, в котором приняли участие Даргомыжский, Г. Я. Ломакин, Улыбышев, Серов, Д. Стасов. Но вот сошла на нет газетная шумиха, отзвучал концерт памяти Михаила Ивановича, а через два месяца такое святое дело, как возвращение праха великого русского композитора на родину, было опошлено российскими чиновниками. Лишь после неоднократных ходатайств, утомительных хлопот сестры Глинки, Людмилы Ивановны Шестаковой, и его друзей разрешение наконец было получено. В мае тело перевезли из Берлина сначала в Штетин (причем отправляющий его объявил в багажном отделении, что сдает ящик с фарфором, иначе бы пришлось заказывать отдельный вагон и испрашивать специальное разрешение полиции), а затем почти трое суток везли в Кронштадт. Людмила Ивановна, наняв пароход, в сопровождении близких — братьев Стасовых, Серова, Балакирева, поехала встречать пароход «Владимир». Когда прибыли в Петербург, возникли новые препятствия. Весь день простоял траурный ящик на пристани, ожидая 11 часов ночи. Встретивший Людмилу Ивановну чиновник вручил приказ «перевезти ящик, как кладь, ночью на ломовом», без каких-либо церемоний, что и было сделано с 22 на 23 мая. Отпевание состоялось 24 мая в Александре-Невской лавре. Текст пригласительного билета на панихиду по Глинке гласил: «Гг. придворные певчие с высочайшего соизволения будут служить панихиду в память бывшего их капельмейстера Михаила Ивановича Глинки, скончавшегося в Берлине 3-го сего февраля. Панихида будет совершена в субботу 23-го сего же февраля в Придворно-Конюшенной церкви в 21/2 часа пополудни. О чем извещаются все, кто своим присутствием желал бы почтить его память как знаменитого отечественного композитора». Милий Алексеевич Балакирев записал на своем приглашении: «Цветы были сорваны мной на гробе Михаила

Ивановича Глинки во время его погребения в С-Петербурге 24 мая 1857 года». Один из присутствующих на прощании с композитором вспоминал: «К отверзтой могиле Глинки собралась небольшая кучка его друзей и почитателей…» Так музыкальный Петербург прощался со своим знаменитым, но отвергнутым композитором.

После кончины Глинки передовая музыкальная общественность России по праву почитала Даргомыжского верным продолжателем дела Михаила Ивановича, главой отечественной композиторской школы, «великим учителем музыкальной правды».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *