Время душевной неустроенности

Летом в столице появился бешеный волк. Как он попал на Петербургскую сторону? Скорее всего, с Елагина острова. В городе зверь бесчинствовал на Троицкой площади, на Сергиевской улице, в Таврическом саду, искусал почти сорок прохожих — люди в ужасе разбегались.Бешеный волк. Серебро, изумруды, золото
Что смолкну л веселия глас?

А. Пушкин

Летом в столице появился бешеный волк. Как он попал на Петербургскую сторону? Скорее всего, с Елагина острова. В городе зверь бесчинствовал на Троицкой площади, на Сергиевской улице, в Таврическом саду, искусал почти сорок прохожих — люди в ужасе разбегались. Только в Летнем саду страшного пришельца настигли и прикончили два мужика. Пострадавших доставили в больницу, волнение постепенно улеглось, но вскоре появились новые толки и слухи : к городу медленно, но верно приближалась холера. Поначалу любопытство одерживало верх над страхом, но действительность быстро отрезвила горожан. За один летний месяц 1848 года холера унесла около пятнадцати тысяч человек; никто не был уверен, что убережется от гибели. Боялись всего: простуды, пищи, встреч — болезнь справлялась со своей страшной работой за четыре-пять часов. «В домах соблюдаются те же предосторожности, что и летом. Плодов, копченостей и солений не едят, квасу не пьют»,— писал очевидец.

Но не только эти обстоятельства угнетали людей. В России процветала реакция — государь опасался повторения декабрьских событий более чем двадцатилетней давности, его преследовал страх, как бы революция 1848 года в Европе не всколыхнула передовые русские умы. Не обращаясь к социальным исследованиям, приведем всего несколько строк из дневника-хроники 1848—1850 годов уже упоминавшегося цензора А. В. Никитенко, которого трудно заподозрить в приверженности революционным идеям. «Ужас овладел всеми мыслящими и пишущими. Тайные доносы и шпионство еще более усложняли дело». «Учреждено новое цензурное ведомство для учебных и всяких относящихся к учению и воспитанию книг». «Опять гонения на философию». «В университете страх и упадок духа…» «Наука бледнеет и прячется. Невежество возводится в систему…» «Что ж это такое, в самом деле? Крестовый поход против науки?..» «Теперь все подпольные, подземные, болотные гады выползли, услышав, что просвещение застывает, цепенеет, разлагается». «Учрежден [комитет] для исследования нынешнего направления русской литературы и для выработки мер обуздания ее на будущее время… комитет особенно занят отысканием вредных идей коммунизма, социализма, всякого либерализма…» «„Отечественные записки» и „Современник», как водится, поставлены были во главе виновников распространения этих идей». Царское правительство до того боялось любого скопления людей — даже на увеселительных сборищах и зрелищах,— что запретило лото в клубах, маскарады. Разрешались только великосветские приемы.

Конец 40-х — начало 50-х годов — время душевной неустроенности, годы метаний, поисков, раздумий и для Даргомыжского. «Я здесь живу в страшном одиночестве; в большой свет езжу много, а людей по себе не встречаю. Поэты и художники вывелись от глупых журналистов, как тараканы от мышьяку. Живопись еще кое-как плетется… а музыканты здесь так плохи, что мне кажется, я из лучших»,— пишет Даргомыжский другу. Помимо того, Александра Сергеевича мучают болезни, он удручен смертью Марьи Борисовны. «…Потеря нашей доброй матушки,— делится с приятелем композитор,— кроме огорчения повлекла за собою много хлопот и дел, которых при жизни ее у меня еще не было. Мы еще не выезжали из нашей квартиры, оттого что трудно

в зимнее время найти другую подходящую; но в мае или июне мы ее оставим, чтобы избежать печальных воспоминаний. Мы постараемся поместиться все в одном доме со Степановыми…»
Не лучшим образом обстояло дело с исполнением произведений. «Эсмеральда» в Москве продержалась всего около года, замысел сценического воплощения «Торжества Вакха» не получил поддержки в дирекции театров. Премьеры «Эсмеральды» в Петербурге не превысили трех спектаклей в 1851 году и двух — в 1853 году; работа над «Русалкой» приостановилась. Все большее внимание Александр Сергеевич уделял занятиям с певцами, писал для них новые романсы, участвовал в любительских музыкальных вечерах. «Я начал писать множество отдельных вокальных пьес; романсы, песни, арии, дуэты, трио, квартеты, из коих почти половина (числом более ста) изданы здесь, в Петербурге. Притом, обращаясь постоянно в обществе певцов и певиц, мне практически удалось изучить как свойства и изгибы человеческих голосов, так и искусство драматического пения. Могу смело сказать, что не было в петербургском обществе почти ни одной известной и замечательной любительницы пения, которая бы не пользовалась моими уроками, или, по крайней мере, моими советами (Билибина, Бартенева, Шиловская, Беленицына, Гире, Павлова, кн. Манвелова и десятки других, менее известных)»,— писал композитор в автобиографии.

Постепенно ограничился круг общения композитора, он предпочитал видеться только с самыми близкими друзьями, к числу которых относился композитор В. Ф. Пургольд, в доме которого шли незатейливые пьесы типа семейной хроники, в антрактах звучала музыка и частенько — сочинения Даргомыжского.
Александр Сергеевич принимал близко к сердцу не только семейные потери, чужая беда для него тоже была горька. 1848 год унес Александра
Егоровича Варламова. Всю жизнь проведший в нужде и неустроенности, он погиб от туберкулеза горла. Казалось, и после смерти композитор продолжал нести свой крест: наводнением смыло его могилу, и даже дата кончины Варламова некоторое время указывалась неточно. Умирая, музыкант наказывал жене обратиться за помощью к Даргомыжскому — он не оставит. «Я тогда рыскал в большом свете, и мне удалось… собрать и передать семейству Варламова 200 руб. по подписке, 1500 — от двух любительских спектаклей у княгини Юсуповой и около 800 руб. от устроенного мною в пользу его концерта»,— вспоминает Александр Сергеевич. В рецензии на концерт памяти Варламова в зале Петербургского университета 12 марта 1849 года анонимный автор пишет: «На этот раз А. С. Даргомыжский, сам замечательный действователь на поприще русской музыки, движимый благородным сочувствием к судьбе своего умершего собрата, составил занимательный и разнообразный концерт, весь денежный сбор с которого назначил в пользу осиротевшего семейства Варламова.

Такое бескорыстное проявление артистического союза между людьми, с одинаковою честью и известностью ставшими в ряду наших лучших композиторов, поистине прекрасно! И самый поступок говорит слишком громко в свою пользу для того, чтобы какая-либо похвала могла еще быть здесь у места. Можно себе позволить принести только искреннюю признательность А. С. Даргомыжскому, открывшему для публики новый случай оказать пособие, в котором она никогда не умеет отказывать ближнему, и поблагодарить великодушных участников-любителей за лишний вечер музыкального наслаждения, ими доставленного… Можем утвердительно сказать, что громкое выражение признательности сыпалось со всех сторон на участников в добром и заслуживающем подражания деле; и общее спасибо Даргомыжскому, как главному виновнику подвига, разумеется, было на устах у всех, сочувствующих намерениям истинно благим и бескорыстным, как это». В концерте помимо других сочинений звучали произведения М. И. Глинки — романс «Песнь Маргариты», фрагменты из «Сусанина»; романсы Даргомыжского: «Я сказала зачем», «Мне грустно», «Ты скоро меня позабудешь».
Александр Сергеевич взял на себя труд разобрать бумаги покойного, подготовил к публикации сборник, посвященный Варламову, в котором поместил неизданный романс друга и свою «Песню без слов», сопроводив ее строками Пушкина: «…Сердце любит оттого, что не любить оно не может». Доход от продажи сборника также оказал некоторую денежную помощь вдове композитора, которая потом долгие годы содержала многодетную семью вышивками, сработанными ею на продажу.

Душевное состояние Даргомыжского тех лет как нельзя лучше передает малопримечательный, казалось бы, романс, который, к сожалению, редко звучит в наше время,— «Бог помочь вам, друзья мои…» (1851). Обращение композитора к стихотворению Пушкина «19 октября 1827», посвященному декабристам,— своего рода сочувствующее эхо движению, не принятому в свое время старшим поколением Даргомыжских (Александр Сергеевич был тогда ребенком). Суровый «рубленый» аккомпанемент на протяжении всей пьесы необычен для Даргомыжского: такая фактура в его романсах практически не встречается. Маршевые интонации и ритмика в сочетании с этим сопровождением не могут быть случайными. В годы, когда композитор искал наиправдивейшего отражения жизни в музыке, он явно сознательно шел именно к такому образу. Слушая романс, можно представить усталых, тяжело бредущих людей, мерный звон кандалов осужденных или мрачный перестук их молотков, отбивающих породу в подземелье. А в конце на словах «в краю чужом, в пустынном море» слышится вдруг отзвук мятежного «Паруса» Варламова — до того сходны интонации. Вряд ли это было случайное совпадение, потому что Даргомыжский слишком хорошо знал творчество своего товарища, великолепного мастера демократического русского романса.

Ветер перемен повеял весной 1853 года. По предложению В. Ф. Одоевского и А. Н. Карамзина композитор начал подготовку к благотворительному концерту в пользу Общества посещения бедных. Авторский концерт в зале Дворянского собрания — факт непривычный для русской музыкальной жизни того времени. Друзья долго обсуждали, что включить в программу вечера, а затем принялись за поиски надежных исполнителей: не хотелось ограничиваться небольшими пьесами, соблазняла возможность представить лучшие фрагменты «Эсмеральды», «Торжества Вакха», «Русалки» — симфонические, хоровые, ансамблевые. Пришлось преодолеть немало трудностей: кого-то из музыкантов не было в Петербурге, кто-то болел, кто-то давал обещание, а потом отказывался; в довершение ко всему, передвинулась назначенная дата концерта. Словом, все складывалось как обычно перед большим сборным выступлением.

Наконец 9 апреля торжество состоялось. В нем участвовали оркестранты императорских театров, известные певцы О. Петров, А. Латышева, П. Бу-лахов, А. Лаврова, М. Шиловская, пианистка М. Калерджи. Особый успех выпал на долю несравненной Полины Виардо. Она славилась превосходным исполнением романсов на русском языке, писала музыку на тексты А. С. Пушкина, А. А. Фета, И. С. Тургенева. Более всего публике понравился романс на слова Ю. В. Жадовской «Я все еще его, безумная, люблю!». Впечатление от пения было столь велико, что В. Г. Бенедиктов описал его в стихотворении «Безумная»:
Ты сердца моего, и слез, и крови просишь, Певица дивная! — О, пощади, молю. Грудь разрывается, когда ты произносишь: «Я все еще его, безумная, люблю».

«Я все еще…» Едва лишь три ты эти слова Взяла и вылила их на душу мою — Я все предугадал: душа моя готова Уже заранее к последнему «люблю».
Еще не сказано «люблю», а уж стократно Перегорел вопрос в груди моей: «Кого?» И ты ответствуешь: «Его». Тут все понятно; Не нужно имени — о, да, его, его!

«Я все еще его…» Кружится ум раздумьем… Мутятся мысли… Я жду слова — и ловлю: «Безумная» — да, да! — И я твоим безумьем Подавлен, потрясен… И наконец — «люблю».

«Люблю…» С тобой весь мир, природа, область бога Слились в глубокое, безумное «люблю». О, повтори, «люблю!..» Нет, дай дохнуть немного! Нет, не хочу дышать — лишь повтори, молю!

И вот — «я все еще» — вновь начал райский голос. И вот опять — «его» — я вздох в груди давлю… «Безумная» — дрожу… мне страшно… дыбом волос «Люблю» — хоть умереть от этого «люблю».

А потом Александр Сергеевич играл вместе с композитором М. Л. Сантисом в четыре руки свою фортепианную фантазию на темы «Ивана Сусанина»; под управлением автора звучали увертюра, хор цыган, квинтет и финал из «Эсмеральды», ария с хором и танцы нимф из «Торжества Вакха », свадебный хор из «Русалки». Сестра Эрми-ния Сергеевна аккомпанировала на арфе М. Ши-ловской песню Наташи «По камушкам, по желту песочку».

Публика с восторгом приняла музыку, ее автора, исполнителей, успех был неслыханный. Критики единодушно отметили концерт как один из самых блистательных в сезоне. Необычно завершился этот вечер. Ученики и друзья Даргомыжского собрались на сцене, и Шиловская под шумные овации преподнесла маэстро на темно-голубой бархатной подушечке капельмейстерский жезл — серебряный, с позолотой, украшенный изумрудами и испещренный именами почитателей таланта композитора, среди которых стояло имя Полины Виардо. Так был отмечен сорокалетний юбилей Александра Сергеевича.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *