Путешествия Даргомыжского

Сиротская судьба «Эсмеральды» в России, желание попытать счастья в Европе побудили Даргомыжского осуществить давно лелеемую мечту пожить за границей. А вдруг там оперу оценят по достоинству и представится возможность увидеть ее на сцене? К тому же композитору хотелось познакомиться с современной зарубежной оперой, которая не шла в Петербурге, окунуться в иную музыкальную жизнь, получить новые профессиональные впечатления.
Никто, никто, никто не усладил
В изгнанье сем тоски мятежной!

М. Лермонтов

Сиротская судьба «Эсмеральды» в России, желание попытать счастья в Европе побудили Даргомыжского осуществить давно лелеемую мечту пожить за границей. А вдруг там оперу оценят по достоинству и представится возможность увидеть ее на сцене? К тому же композитору хотелось познакомиться с современной зарубежной оперой, которая не шла в Петербурге, окунуться в иную музыкальную жизнь, получить новые профессиональные впечатления.
К 1844 году, когда Александр Сергеевич принял окончательное решение ехать (как известно, он порывался это сделать не раз, помышляя раньше и о Германии, и об Италии), значительно усложнился процесс оформления выездных документов, намного дороже стала взимаемая с путешественников пошлина. «Всякий платит сто рублей серебром за шесть месяцев пребывания за границею. Лицам моложе двадцати пяти лет совсем воспрещено ездить туда»,— записал в своем дневнике в 1844 году один петербургский литератор. Царское правительство не одобряло частых поездок своих подданных в Европу, опасаясь проникновения в Россию вредных чужеземных влияний.

Видимо, Даргомыжский рассчитывал отправиться в путешествие летом или — как Глинка — еще весной, но хлопоты по выправлению выездных бумаг задержали его в Петербурге до осени. Путь композитора лежал в Берлин, затем в Брюссель и Париж. Он вез в Европу «Эсмеральду», романсы и фортепианные произведения.

В Берлине, где «правил бал» приглашенный на должность генералмузикдиректора Джакомо Мейербер, у Александра Сергеевича состоялась с ним встреча, короткая и официальная. Об этом в дорожном альбоме Даргомыжского свидетельствует музыкальный сувенир автора нашумевших «Гугенотов». Свое неодобрительное отношение к музыке прославленного маэстро Даргомыжский выскажет позднее в письме к отцу.

Брюссель — приветливый город холмов, каналов, аллей и бульваров — оказал радушный прием русскому композитору. По совету друзей, молодой четы музыкантов Элизы и Арнольда Блазов, он снял уютную светлую квартирку с садиком, расположенную в респектабельной верхней части города, эти же супруги помогли растопить настороженный ледок в отношении бельгийских коллег, ощущавшийся в первых встречах с приезжим русским. Здесь платили добром за добро. В свое время в Петербурге прелестная иностранка, юная певица Элиза Мерти и ее жених Арнольд Блаз были желанными гостями в доме Даргомыжских. Ныне первый кларнетист королевской оперы, профессор Брюссельской консерватории ввел русского друга в музыкальный мир бельгийской столицы и рекомендовал его маститому композитору, известному музыкальному историку и биографу, директору консерватории Франсуа Фетису, который оценил достоинства «Эсмеральды».

Впечатления Фетиса оказались настолько сильными, что он послал в Париж, куда намеревался затем поехать Даргомыжский, статью о русских композиторах. Значительная часть ее посвящалась Даргомыжскому. Высоко оценивая его фортепианные и вокальные сочинения, Фетис все же больше писал об опере, ее оригинальности, энергии, соединенных с приятной мелодией, замечательным умением согласовывать голоса с инструментами.

Весьма пророческими были такие слова Фетиса: «Ежели Россия в будущем музыкальном образовании своем будет управляема любителями с такими же истинными достоинствами, как этот молодой человек, то нет никакого сомнения, что там скоро будет процветать живое, деятельное искусство, не зависящее от иностранцев».

«Станем надеяться,— писал другой критик,— что в наше время, когда шум заменяет так часто мелодию, когда посреди такого множества музыкальных произведений недостаток в изящном так чувствителен, г. Даргомыжский приобретает доверие к своим силам и подвергнет талант свой оценке публики, вместо того чтоб ограничиться одобрением тесного круга знакомых». Благожелательность к русскому композитору демонстрировали и авторы еще нескольких статей, чего нельзя сказать о критиках его родного города.

Памятными стали встречи с бельгийскими скрипачами — профессором консерватории, великолепным исполнителем, игра которого отличалась блеском, певучестью, элегантностью, артистом с европейским именем Шарлем Берио и его учеником Анри Вьетаном. Это знакомство связано и с прошлым, и с будущим Даргомыжского. Берио, друг Ф. Шоберлехнера, оставил на память о встрече нотный автограф в альбоме русского композитора. Много лет спустя полуослепший скрипач по приглашению князя Н. Б. Юсупова-младшего — русского мецената, музыканта, скрипача, ученика Анри Вьетана — приехал в Россию. Его подарком Даргомыжскому была фантазия для скрипки и фортепиано на романс «Душечка-девица».

Скрипач Анри Вьетан — когда-то чудо-ребенок, превратившийся теперь в превосходного артиста, одного из лучших исполнителей романтического склада —был также представлен Даргомыжскому в консерватории. Заинтересовавшись музыкой русского маэстро, Вьетан сделал несколько обработок для скрипки и фортепиано романсов и песен Даргомыжского, а позже и других русских композиторов — Алябьева, Верстовского. На следующий год Вьетан был приглашен на должность придворного солиста в Петербург (артист пробыл в России до 1852 года). Он пользовался большой популярностью у русских слушателей, много концертировал по стране и часто исполнял сочинения и собственные переложения российских композиторов. Собираясь приехать по приглашению Н. В. Юсупова в Россию несколькими годами позже, Вьетан с нежностью вспоминал о своих прошлых петербургских впечатлениях. «Я хочу еще раз в жизни увидеть берега Невы и особенно Мойки, где я провел столько чудных дней, вновь увидеть прекрасные ночи. Память об этом всегда живет во мне и дорога моему сердцу»,— писал он Юсупову. Нет никакого сомнения, что Даргомыжский часто виделся с Вьетаном в Петербурге.
Однако целью путешествия Александра Сергеевича был все же не приветливый Брюссель, а Париж — ведь там, на улицах и площадях города, в легендарном Соборе Парижской богоматери прошла жизнь его Эсмеральды.

Композитор приехал в Париж осенью. Наверное, к свиданию с этим городом никогда нельзя подготовиться, как бы хорошо ни знать язык, искусство и культуру народа,— а всем этим в достаточной степени обладал Даргомыжский. Париж всегда неожидан, он — всегда открытие, удивление, подарок судьбы. Здесь создавались мифы, Париж творил своих кумиров, увенчивал их славой, он же и освистывал, сокрушал, топтал, а случалось, даже убивал. В газетах тех лет одинаково азартно обсуждались и проделки ловких аферистов, и столкновения политических партий. Над всем тем царило искусство, с обилием и разнообразием форм которого вряд ли мог соперничать какой-либо другой город. Генрих Гейне довольно зло писал в 1843 году о наплыве музыкантов-исполнителей, надеющихся получить одобрение парижской публики: «Как стая саранчи, в Париж каждую зиму прибывают пианисты-виртуозы, не столько ради денег, сколько для того, чтобы создать себе здесь имя, которое принесет им в других странах тем более богатую денежную жатву. Париж служит им чем-то вроде столба для наклейки афиш, где слава их напечатана огромными буквами». Кто-то из газетчиков подсчитал, что за один 1844 год в театрах города состоялись 263 премьеры. Украшали музыкальную панораму города регулярные симфонические вечера Общества концертов Парижской консерватории под управлением Ф. Хабенека, популяризатора творчества Бетховена и Берлиоза. За восемь франков любой горожанин мог вдоволь наслушаться отличной музыки. Не обходили вниманием французские артисты и русскую музыку.

Блистательный Гектор Берлиоз, с искусством которого русская публика познакомилась в конце 40-х годов, ставил в цирке на Елисейских полях свои программы-гиганты, привлекая до тысячи исполнителей. Величественное здание цирка, вмещающее пять тысяч человек, великолепно отвечало новаторским замыслам композитора-дирижера. Сцена, как в древних театрах, располагалась в центре огромного зала, вокруг нее амфитеатром поднимались скамьи для зрителей и слушателей. В воскресном концерте Третьего большого музыкального праздника (4/16 марта 1845 года) Берлиоз, в преддверии своей поездки в Россию, играл помимо музыки Россини и своей сочинения Глинки, который присутствовал в цирке в окружении соотечественников. Несмотря на дневное время — концерт начался в два часа,— зал ярко освещался газовыми рожками и был жарко натоплен, так как на улице свирепствовала непогода.

Глинка, естественно, очень волновался и по совету Берлиоза расположился рядом с певицей Аделаидой Соловьевой, которая настолько оробела, что сбилась, исполняя арию из «Ивана Сусанина» «В поле чистое гляжу». Глинка, по собственным словам, «несмотря на внутреннее беспокойство, не потерял присутствия духа, не теряя времени, дал знак Берлиозу, чтобы он начал арию сызнова, подсказал Соловьевой в опасном месте, и она поправилась и пропела арию так хорошо, что ее несколько раз прерывали аплодисментами и наконец по окончании оглушили рукоплесканиями». Сильное впечатление на слушателей произвела «Лезгинка» из оперы «Руслан и Людмила». «…Кавказская мелодия, чуждая европейскому слуху, но не варварская; своенравная, но не противоречащая музыкальному чувству, изумила парижан. „С \’est sauvage, mais с \’est beau!» — восклицали они, хлопая изо всей мочи».

Второй авторский концерт Глинки в пользу благотворительного музыкального общества состоялся в зале пианиста Анри Герца. Помимо сочинений других композиторов в тот вечер звучали «Краковяк» из «Сусанина», «Вальс-фантазия», «Марш Черномора». Оба концерта продемонстрировали огромное достижение русской национальной школы. После этих концертов Берлиоз опубликовал статью о Глинке, в которой писал: «Талант Глинки отличается необычайными гибкостью и разнообразием; стиль его по редкому преимуществу преобразуется по воле композитора, сообразно с требованиями и характером сюжета, который он обрабатывает. Он делается простым и даже наивным, никогда не унижаясь до употребления пошлых оборотов. В мелодиях его являются звуки неожиданные, периоды прелестно-странные. Он великий гармонист и пишет партии инструментов с такою тщательностью, с таким глубоким знанием их самых тайных средств, что его оркестр — один из самых новых, самых живых оркестров в наше время».

Даргомыжский был в курсе подготовки обоих концертов и вел по поводу первого из них переговоры с Берлиозом. Наверняка в письмах к родным он подробно описывал берлиозовские торжественные праздники (он уехал из Парижа в конце марта). Однако часть писем композитора пропала, известно также, что все они подвергались цензуре и даже частично уничтожались.

Вернемся к первым дням парижской жизни Даргомыжского. Не располагая крупными денежными средствами, Александр Сергеевич нашел себе недорогую, скромную квартирку на улице Ришелье, в доме № 47, на четвертом этаже. Расходов было много, и деньги приходилось экономить. Наступили холода, пришлось купить дрова. Значительные суммы уходили на прокат фортепиано, на билеты в театры и концертные залы, куда композитор ходил почти каждый вечер.

Шквал музыкальных впечатлений захлестнул Даргомыжского, привыкшего к довольно скудной и, надо сказать, далеко не совершенной музыкальной жизни Петербурга. Знакомых в Париже было не очень много. Чаще других он гостил у генерала Витовтова, с удовольствием приходил в его теплую уютную квартиру, своего рода музыкальный салон. Здесь часто играла старшая дочь генерала, ученица Шопена.

Большую часть вечеров Александр Сергеевич посвящал театрам. Многое покоряло композитора в парижских театрах, особенно исполнение. Однако общепризнанные кумиры он подвергал острой критике. Взять хотя бы большую французскую оперу — Даргомыжский пишет отцу, что ее «можно сравнить с развалинами превосходного греческого храма. Видя обломки этого храма, художник может заключить о величестве и изяществе самого храма, а между тем храма уже не существует». Весьма нелестно отзывался русский композитор о Мейербере («Мастерство и ум — неимоверные, но никакое мастерство и никакой ум не подделаются под сердце человеческое». «Самый высокий художник не есть еще поэт».) и Доницетти («Об этой музыке [опера „Линда ди Шамуни».— И. М.] говорить нечего». «…Когда медали или монета отчеканены и описаны, надо ли еще описывать следующие за ними медали или монеты, которые чеканятся по той же форме и тою же машиною?»). Какие же слова после этого достаются Нидермейеру? «Писано и правильно и гладко, а выходит и пасквильно, и гадко»,— язвит Даргомыжский по поводу его оперы «Мария Стюарт». Композитор словно предчувствует близкий закат большой романтической оперы.

Зато как великолепен французский водевиль! «Надо видеть, сколько ума и остроты в здешних водевилях! Надо слышать эти колкие насмешки над литераторами, новыми пиесами, министрами и проч. (…) Театр Водевиль колет не в бровь, а в глаз». Здесь же Даргомыжский сравнивает увиденное с французскими водевилями, идущими в столице. «Не воображайте, что вы видите водевиль на петербургской французской сцене,— неправда! (…) Зубы у них подпилены, а беззубый водевиль хуже беззубой женщины!»

На консерваторских концертах он невольно вспоминал, как всего год назад в Петербурге стоял за дирижерским пультом перед полусотней любителей оркестрантов и хористов Общества инструментальной и вокальной музыки, и хорошо знал, каких усилий стоит добиться от них стройного звучания. «Это оркестровое исполнение до такой степени совершенно, что я уже не мог восхищаться, а мне просто было смешно! Ежели я когда-нибудь, читая оркестровую партитуру, вместе с тем воображал слышать оркестр в полном его совершенстве, то в концерте консерватории этот оркестр осуществился в ушах моих. Это волшебство, превосходящее всякое описание! Тут не то что совершенная верность, не то что неподражаемый ансамбль, но вы слышите 150 человек музыкантов, одушевленных одним и тем же чувством, одною и тою же мыслию и в один и тот же миг! » Эти впечатления навсегда остались в памяти Александра Сергеевича и не прошли бесследно для его деятельности в Русском музыкальном обществе.

Новый 1845 год Даргомыжский встречал в обществе Глинки и его учениц. Этот вечер он подробно описывал в письме к отцу: «Кавалеры были большею частию пожилые русские господа. Надо Вам сказать, что пожилые люди с деньгами наслаждаются в Париже, как боги в Олимпе. Француженки уверяют их, что они в самой лучшей поре жизни, разоденут их в лаковые сапоги, модное платье, напялят на руки белые перчатки и таскают их по кофейням и театрам. А тех, которые очень щедры, даже ревнуют». Сам Александр Сергеевич в новогоднюю ночь «с большим эффектом» танцевал русскую пляску с парижской актрисой Дезире Майер. А потом они долго говорили о России — француженка выступала в Петербурге и была очарована северной столицей. Шумное веселье еще продолжалось, когда далеко за полночь Александр Сергеевич не торопясь возвращался ночным Парижем домой. Большой любитель пеших прогулок, он ежедневно делал восемь-десять километров по городу.

Знакомство русского композитора с Парижем не ограничивалось лишь музыкальными впечатлениями. Его интересовала социально-бытовая сторона жизни французской столицы, ее порой жестокие формы, которые обнаруживались на открытых судебных заседаниях. «Я присутствовал при шести судоговорениях,— сообщает он отцу,— и если бы оставался в Париже, то часто бы ходил туда. Нельзя себе представить, как интересны все эти драмы в действии. (…) Многим интересно читать романы, в коих рассказываются происшествия вымышленные. Еще интереснее, когда рассказывается происшествие истинное. Но быть свидетелем живого рассказа-происшествия, где действуют страсти человеческие, видеть самые действующие лица и следить за развитием и раскрытием дела для меня занимательнее всего на свете». Вот, оказывается, что привлекало и будоражило воображение композитора: драма жизни, живой рассказ-происшествие, где бушуют человеческие страсти, правда жизни в любом, даже самом неприглядном ее обличье. Отсюда недалек путь к отображению таких впечатлений в музыке — театральной и вокальной, отсюда лежит прямая дорога к реалистическому музыкальному искусству.

Прожив в Париже около четырех месяцев, Даргомыжский выехал домой, увозя в своем сундуке новые сочинения: вокальное трио «Что смолкнул веселия глас» на пушкинскую «Вакхическую песню», провозглашающую победу света над тьмой; лермонтовский романс «И скучно, и грустно», обозначивший новый тип вокальной лирики в русской музыке. Дуэт «Девицы-красавицы» (слова из «Евгения Онегина») представляет собой хороводную сценку в народном духе. Значительно и еще одно парижское сочинение — романс «Бог помочь вам», где положено на музыку пушкинское обращение к декабристам. Все эти сочинения стали как бы данью Даргомыжского оставленной на время родине.

Путь домой лежал через Вену, где его на две недели задержала приятная неожиданная встреча с давним другом, русским композитором В. Кастриото-Скандербеком. Александр Сергеевич остановился в его доме, перезнакомился со многими венскими музыкантами. Самая значительная встреча, судя по автографу в альбоме, состоялась у Даргомыжского с Гаэтано Доницетти. Правда, в ту пору знаменитый итальянец был уже тяжело болен, что и отразилось в автографе: дарственная музыкальная строчка Доницетти представляет собой идущую вверх и вниз до-мажорную гамму. Не задерживаясь на обратном пути ни в Лейпциге; ни в Варшаве, Александр Сергеевич в апреле 1845 года отправился в Петербург.

И кто знает, не шептал ли он во время долгого пути к дому что-нибудь из любимого Пушкина, например, вот это: Как быстро в поле, вдруг открытом, Подкован вновь, мой конь бежит! Как звонко под его копытом Земля промерзлая звучит! Полезен русскому здоровью Наш укрепительный мороз, Ланиты, ярче вешних роз, Играют холодом и кровью. Печален лес и дол завялый, Проглянет день — и уж темно, И будто путник запоздалый, Отучится буря к нам в окно.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *