Музыкальная жизнь Петербурга

Столичную концертную жизнь начала 40-х годов нельзя было назвать оживленной. Два-три концерта в год давало петербургское Филармоническое общество. Большие осложнения возникали при попытках проведения регулярных симфонических собраний. Энтузиасты-любители старались наладить постоянное (хотя бы раз в неделю) исполнение симфоний, концертов, увертюр, но их усилия постоянно наталкивались на разного рода препятствия.
Столичную концертную жизнь начала 40-х годов нельзя было назвать оживленной. Два-три концерта в год давало петербургское Филармоническое общество. Большие осложнения возникали при попытках проведения регулярных симфонических собраний. Энтузиасты-любители старались наладить постоянное (хотя бы раз в неделю) исполнение симфоний, концертов, увертюр, но их усилия постоянно наталкивались на разного рода препятствия.
В отличие от исполнения камерно-инструментальной музыки, которое можно осуществлять скромными силами, устраивая домашние музыкальные вечера, симфонические концерты требовали привлечения большого числа оркестрантов, квалифицированного дирижера. Нужно было подыскать подходящее помещение, предварительно собрать музыкантов для репетиции, всех обеспечить приличными инструментами и создать репетиционную базу, расписать оркестровые партии.
Около десяти лет в зимние сезоны в Петербурге каждую субботу проходили концерты Симфонического общества. В оркестре играли профессионалы и музыканты-любители из высшего света.

Но это были не общедоступные мероприятия и посещать их могли только члены общества и их гости. Даргомыжский охотно посещал такие собрания, играл там на фортепиано или в составе струнного квартета. Со временем его отношение к подобным раутам кардинально изменилось, а посетители великосветских музыкальных салонов сделались предметом колкостей и насмешек композитора. Обстановку подобного элитарного собрания русской знати ярко описал А. В. Никитенко: «Ее отличительные черты: знатность членов, блестящее освещение, многочисленный оркестр и роскошное угощение. Зала академии поразила меня размерами и великолепием: везде мрамор и позолота. Какое богатство, какая роскошь и сколько во всем вкуса и изящества! Зеркала, вазы,, картины, бронза, бархат и штоф расположены самыми живописными группами и узорами. Несколько дам уже расхаживали по богато убранным комнатам. В первой из них стояли, выстроясь в два ряда, лакеи и арапы в блестящих ливреях. Мало-помалу комнаты заполнялись знатью Петербурга. Здесь были графы, князья, первые чины двора и правительственные лица с супругами и дочерьми. Они рассыпались по комнатам и жужжали, как рои пчел. Надо было осторожно двигаться в толпе, чтобы не толкнуть какую-нибудь статс-даму или красавицу».

Демократический характер носили лишь университетские концерты, на которых по воскресеньям без предварительных репетиций играли симфоническую музыку. На галерку студентов пускали бесплатно, а абонемент на весь цикл стоил всего пять рублей.

В 1843 году возникло Общество инструментальной и вокальной музыки, куда руководителем оркестра был приглашен Даргомыжский. Известный автор вокальной музыки («романсы мои до такой степени поются,— писал он,— что и мне надоели») поначалу неуверенно чувствовал себя с оркестром и согласился дирижировать, чтобы на практике изучить оркестровые премудрости. По вторникам в семь часов вечера в обширном зале Гвардейского корпуса собирались сорок восемь любителей-музыкантов — участников хора и оркестра. Успехи их были весьма скромными. Общество, ограниченное в средствах, за скромную плату пользовалось фондами Театральной нотной конторы (когда требовалась вокальная литература), а репертуар инструментальных концертов составлялся из произведений, ноты которых имелись у кого-нибудь из членов общества.

Даргомыжский разучивал с музыкантами увертюры из «Танкреда» Россини, «Нормы» Беллини, «Дон Жуана» Моцарта, симфонии Гайдна, фрагменты из разных опер. Пробовал исполнять некоторые эпизоды и из своей «Эсмеральды». Постепенно накапливался опыт капельмейстерской работы, расширялись знания о возможностях того или иного инструмента. В одном из писем композитор делился с товарищем: «Не можешь себе представить, как в оркестре странно и ново выходит». Несомненно, что даже такая скромная капельмейстерская практика сыграла свою роль, Даргомыжский обрел большую уверенность в оркестровке произведений.

Теперь попытаемся представить музыкальную жизнь Петербурга с его «громкими» концертами иностранных знаменитостей; уяснить, почему совершенно игнорировались в 40-е годы «тихие» незаметные концертанты, приобретшие впоследствии мировое имя; окунуться в ту атмосферу событийности, которая окружила Глинку и Даргомыжского. Александр Сергеевич, наблюдательный, умный музыкант, четко осознавший в 50-е годы необходимость создания в России высших музыкальных учебных заведений и действенной концертной организации, разумно направляющей и регулирующей музыкальную жизнь страны, пришел к пониманию всего этого не сразу. Отличное знание петербургской и московской музыкальной жизни, посещение различных салонов, последующие наблюдения концертной и театральной жизни за рубежом позволили ему сравнивать эти явления, делать определенные выводы, а затем активно участвовать в создании и консерватории в Петербурге, и Русского музыкального общества.

В апреле 1842 года Петербург рукоплескал Ференцу Листу. Его приезд В. В. Стасов назвал «сущим мировым событием», а концерт в зале Дворянского собрания подробнейшим образом описал в статье «Лист, Шуман, Берлиоз в России»: «В день первого концерта Листа, 8 апреля 1842 г., мы оба с Серовым уже часа за два до начала, назначенного в 2 часа дня, забрались в залу Дворянского собрания. (…) С первой же минуты мы были поражены необычайным видом залы. Была поставлена маленькая четырехугольная эстрада на самой середине залы… (…) На этой эстраде помещалось два рояля, концами врозь, и два стула перед ними: ни оркестра, ни инструментов, ни нот, никаких других музыкальных приготовлений во всей зале не было видно. (…) Тут я увидал в первый раз в своей жизни Глинку.

Это была маленькая приземистая фигурка, с вихром на голове и гладко подстриженными бакенбардами, в черном фраке, застегнутом доверху, с раздутыми ноздрями и поминутно приподнимаемою вверх головою, со сдвинутыми бровями и остро смотрящими глазами (…) но в это время сделался какой-то шум в зале, все повернулись в одну сторону, и мы увидели Листа (…) Он был очень худощав, держался сутуловато (…) но что сильно поражало — это громадная белокурая грива на голове. Таких волос никто не смел тогда носить в России, они были здесь строжайше запрещены… Лист сошел с галереи, протеснился сквозь толпу и быстро подошел к эстраде… вскочил сбоку прямо на возвышение, сорвал с рук белые свои лайковые перчатки и бросил их на пол, под фортепиано, раскланялся на все четыре стороны при таком громе рукоплесканий, какого в Петербурге с самого 1703 года [дата основания города.— И. М.] еще, наверно, не бывало, и сел. Мгновенно наступило в зале такое молчание, как будто все разом умерли, и Лист начал виолончельную фразу увертюры „Вильгельма Телля» без единой ноты прелюдирования. Кончил свою увертюру, и пока вся зала тряслась от громовых рукоплесканий, он быстро перешел к другому фортепиано, и так менял рояль для каждой новой пьесы, являясь лицом то одной, то другой половине залы. В этом же своем концерте Лист играл еще Andante из „Лючии», переложение „Аделаиды» Бетховена, свою фантазию из Моцартова „Дон Жуана» и в заключение всего — очень плохой и ничтожный по музыке, но увлекательный по ритму и курьезный по гармониям свой „Galop chromatique»».

Однако второй гастрольный визит Листа в Россию в 1843 году интересовал меломанов гораздо меньше. В Петербурге в это время задавали тон итальянцы. «У Петербурга была новая игрушка: итальянцы, а это было такое аппетитное блюдо, с которым уже ничто сравниться не могло»,— писал Огасов. Но совершенно другое отношение к итальянским артистам проявляли друзья Глинки, среди которых был и Даргомыжский. По поводу постановки итальянцами «Дон Жуана» Моцарта Михаил Иванович писал: «Публика и даже журналы вооружились противу гениального maestro; ему, а не бездарности и невежеству в музыке большей части артистов, приписывали они неудачу представления „Don Juan». Я плакал от досады и тогда же возненавидел итальянских певунов и модную итальянскую музыку…» С тех же пор и у Даргомыжского сложилась явная антипатия к итальянской оперной антрепризе; в годы сотрудничества композитора с редакцией журнала «Искра» такое отношение проявлялось в критических статьях искровцев, в твердой и определенной позиции журнала.

В противовес прохладному приему Листа публикой Петербурга в 1843 году, друзья устроили в честь выдающегося пианиста вечеринку ь доме Глинки, на Гороховой улице, где собрались Вл. Соллогуб, братья Кукольники, многие известные музыканты, среди которых был и Даргомыжский.
Хозяин блеснул выдумкой, богатой фантазией, не обошлось здесь без помощи братьев Кукольников, больших мастеров устраивать увеселения. Видимо, желая сделать приятное знаменитому гостю, огромную комнату на втором этаже превратили в импровизированный шатер. Между кадками с соснами и елями висели пестрые ковры, пол был устлан матрасами, а поверх них — коврами. В центре всего великолепия три скрепленных сверху шеста поддерживали висевший на цепи большой котел. Неподалеку скромно примостилось старенькое четырехугольное фортепиано, украшенное несколькими подсвечниками. От дерева к дереву тянулись гирлянды из цветных фонариков. Огромный соснового дерева рабочий стол Глинки, на котором обыкновенно разложены были гусиные перья, карандаши, исписанные и чистые партитурные листы, теперь перенесли в другую комнату. Накрытый скатертью, он ломился от снеди: в живописном беспорядке на нем располагались блюда с горячими кулебяками и холодными закусками…

И вот съехались гости. Зазвучала музыка. Арию Руслана пел Петров, арию Ратмира — Глинка, Лист играл увертюру из «Руслана», персидский хор и «Марш Черномора». Развеселившись, гости начали качать Листа, только что избранного ими «короля» славной общей семьи «цыгании». В котле жгли ром, готовили крамбамбули, снова играли и пели. Хор новоявленных «цыган», живописно расположившись вокруг импровизированного костра, исполнял то русские песни, то произведения Глинки и Даргомыжского. До самого утра звучала музыка в честь высокого гостя. Позднее Даргомыжский не раз вспоминал этот удивительный вечер.

Как ни странно, совершенно незамеченным даже для музыкантов прошел творческий визит в Петербург четы Шуманов в 1844 году. Причины могли быть самые разные: и нелюдимость композитора, и непопулярность музыки Шумана в России (даже Лист не отважился включать в свои концерты его пьесы. Он писал, что «много раз имел неуспех с шумановскими пьесами и в частных домах, и в публичных концертах, что потерял кураж ставить их на свои афиши…»), и повальное увлечение русской публики итальянским искусством и музыкой Мендельсона. («Здесь все от итальянцев словно в бешенстве»,— писал в письме другу из России Шуман.) Скорее всего, это произошло потому, что пора музыки Шумана для русских слушателей еще не наступила. Лишь в 60-е годы концерты Клары Шуман, прекрасной пианистки, исполнявшей сочинения мужа, имели огромный успех, а музыка Шумана нашла своих страстных пропагандистов в лице А. Г. Рубинштейна и М. А. Балакирева.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *