Дружба с Глинкой

Даргомыжский познакомился и подружился с Глинкой в середине 30-х годов. Как вспоминал Глинка, его хороший приятель, обладатель недурного баса и автор нескольких романсов, капитан Копьев привел к нему в дом «маленького человека в голубом сюртуке и красном жилете, который говорил писклявым сопрано. Когда он сел за фортепьяно, то оказалось, что этот маленький человек был бойкий фортепьянист, а впоследствии весьма талантливый композитор А. С. Даргомыжский».Даргомыжский познакомился и подружился с Глинкой в середине 30-х годов. Как вспоминал Глинка, его хороший приятель, обладатель недурного баса и автор нескольких романсов, капитан Копьев привел к нему в дом «маленького человека в голубом сюртуке и красном жилете, который говорил писклявым сопрано. Когда он сел за фортепьяно, то оказалось, что этот маленький человек был бойкий фортепьянист, а впоследствии весьма талантливый композитор А. С. Даргомыжский».

Глинка в ту пору находился в творческом подъеме: закончил добрую половину партитуры «Ивана Сусанина». Двух музыкантов, несмотря на разницу в возрасте, сблизило одинаковое воспитание, любовь к искусству. Они виделись три-четыре раза в неделю и скоро перешли на «ты». Трудно переоценить, чем стала для Даргомыжского такая дружба. Конечно, тут и добрые приятельские отношения, и привлекательный круг людей, близких Глинке,— писатель Н. В. Кукольник и вся «кукольниковская братия», художник К. П. Брюллов и другие. Но не только это. Главное и, бесспорно, самое важное — постоянное общение с музыкальным гением — Михаилом Ивановичем Глинкой. Видно, сама судьба свела молодого Даргомыжского не просто с талантливым композитором, но поистине титаном, которому выпало стать основоположником русской классической музыки. Рядом с Александром Сергеевичем был мастер, четко осознавший свое предназначение, выбравший тернистый, но единственно возможный путь — сочинение русской музыки.

Сходясь во многом и, главное, во взглядах на русскую оперу, друзья тем не менее имели разные пристрастия в зарубежной музыке. Глинку привлекало итальянское искусство, Даргомыжский более тяготел к французскому. Они помногу и часто музицировали, читали музыку как книгу, постигая ее сущность, анализируя, размышляя. Такому подробному разбору подвергались симфонии Бетховена, увертюры Мендельсона. И конечно же, во всем доме царила опера «Иван Сусанин», которая близилась к завершению. Отдельные ее номера, большие фрагменты Даргомыжский уже знал наизусть. Но и Глинка, и его друзья хотели услышать «живого Сусанина», пусть пока еще и не на сцене театра. И Даргомыжский принял на себя хлопоты и заботы об исполнении оперы у М. Ю. Виельгорского.

Театральную премьеру «Ивана Сусанина» друзья Глинки отмечали в доме А. В. Всеволожского, где Пушкин вплел в общую славильную песню Глинке свой куплет:
Слушая сию новинку, Зависть, злобой омрачась, Пусть скрежещет, но уж Глинку Затоптать не сможет в грязь!
Передовая отечественная критика высоко оценила оперу. В. Ф. Одоевский заявил: «Этою оперою решался вопрос важный для искусства вообще и для русского искусства в особенности, а именно : существование русской оперы, русской музыки, наконец; существование вообще народной музыки… С оперою Глинки является то, чего давно ищут и не находят в Европе,— новая стихия в искусстве, и начинается в его истории новый период — период русской музыки. Такой подвиг, скажем положа руку на сердце, есть дело не только таланта, но гения!»

В пору общения с Глинкой Даргомыжский твердо определил свои позиции. Он «бросил исполнительство» и стал пробовать себя «в различных родах сочинения». Однако в письме к Н. Б. Голицыну он с горечью замечает: «Я их не показываю в здешнем обществе, так как Вам известно, что звание музыканта покупается здесь ценою ухаживания за любителями со сложившейся репутацией. Я учился музыке, а не ухаживанию. Следовательно, мой успех был бы сомнителен».

Чувствуя, что ему не хватает знаний для серьезной композиторской работы, Даргомыжский предполагал последовать примеру друга и отправиться поучиться за границу. Однако путешествие не состоялось, и по совету Глинки и Кукольника он засел за теорию музыки. Глинка передал ему пять своих драгоценных тетрадей, в которых на немецком языке были записаны теоретические наставления о контрапункте и фуге берлинского профессора Зигфрида Дена. Даргомыжский тщательно их скопировал и самым внушительным образом изучил. Кроме того, Глинка подарил другу знаменитую зеленую тетрадь, где были записаны его фуги, романсы и пьесы. Друзья вместе корпели над оркестровками для благотворительных концертов. Но самым ценным для Даргомыжского была партитура «Ивана Сусанина» с ее классической красотой и мудростью. Надо полагать, что опера Глинки была проштудирована не раз, да и другие сочинения друга Александр Сергеевич изучил не менее основательно.

Сохранились документы, свидетельствующие не только о сходстве эстетических позиций друзей, но и о бескорыстном отношении их к молодым музыкальным талантам России. В числе певцов, отобранных Глинкой в Придворную певческую капеллу, был киевский семинарист С. С. Гулак-Артемовский, обладатель прекрасного баса. Глинка, усердно занимаясь с ним пением, обнаружил у певца незаурядный разносторонний талант — артистический, музыкальный, художественный. Очень хотелось послать Гулак-Артемовского учиться в Италию. Но на какие средства? И друзья решили дать концерт, сбор от которого бы и составил необходимую сумму. Этот концерт состоялся весной 1839 года, и вскоре Гулак-Артемовский уехал учиться в Италию. По возвращении он более двадцати лет успешно выступал в составе русской оперной труппы в Петербурге, написал немало музыкальных произведений, самое знаменитое из которых — «Запорожец за Дунаем» на собственное либретто.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *