Карающая или несущая свет?

Из двух других названных реквиемов ближе к Шнитке Реквием Артемова, ближе прежде всего композиционно-драматургическим строением — 7 крупных разделов, поделенных, как у Шнитке, на 14 частей, хотя и не таких лаконичных, как у последнего; и тематическим решением, вплоть до случаев максимального сближения.Наиболее далек от канонического образца Реквием Денисова, хотя полностью исключить его из католической традиции было бы в корне неверным. Оригинальность его исходит из оригинальности поэтического источника — реквиема немецкого поэта Ф. Танцера (цикл из пяти стихотворений), представившего собственную концепцию человеческой жизни как цепи вариаций, где исходной вариацией является рождение человека, а последней — смерть. Танцеру нельзя отказать в глубокой философии, отличающейся от философской концепции канонического реквиема:
согласно ей, основу этапов человеческого существования предопределяет изначальная биологическая антиномия мужского — женского, перерастающая в антиномию мировоззренчески-психологическую. Такая концепция, однако, не вступает в противоречие с христианскими основами бытия.
Собственно текст Танцера — соединение фраз и слов на французском, немецком и английском языках дополнен фрагментами канонического реквиема, текстами из Псалтири, Нагорной проповеди и заупокойной литургии.
Все три сочинения принадлежат к числу сложнейших партитур универсального современного письма, вобравшего в себя практически все новейшие техники и приемы композиции. Среди объединяющих моментов также — исключительная роль гармонии. Многообразие ее проявлений способна отразить только специальная работа. В самых общих чертах можно лишь отметить, что к серийной гармонии в большей степени тяготеет Денисов, вне серийности вообще не мыслящий свою музыку.
В гармонии реквиемов Шнитке и Артемова сильнее выражены сонорные функции. Здесь и кластеры, и красивые объемные педали, и «утолщения» одного голоса, как, например, в Benedictus Шнитке.
Эти новые «условия существования» не трансформировали первичной сути канонических образов реквиема. Более того. И Шнитке, и Артемов, видимо, сознательно оберегали строгую выдержанность его образной системы. Такие части, как Tuba mirum, Dies irae, Rex tremendae, Lacrimosa, поражают своей типической «физиономистикой», безошибочно узнаются даже при абстрагировании от текста. Конкретное же решение зависит от индивидуального почерка композитора. Наибольшее сближение происходит в «слезных» (Lacrimosa), немыслимых даже, в XX столетии без традиционно никнущих секунд.
Приверженность к каноническому образному строю реквиема сосуществует в партитурах с весьма симптоматичной коррекцией религиозного чувства. Понять ее можно только при учете новых нюансов отношения к религии как у нас, так и в мире в целом. Но, может быть, главное объяснение заключено в тех возможностях, которые она предоставляет индивидуальному сознанию, покрывая острейший дефицит в позитивном и устойчиво-вечном на фоне шатких общественных идеалов, почти фатально подверженных девальвации.
Преимущество религии в том, что она дает надежду даже при условии свершения всех грозящих человечеству катаклизмов. Если для неверующих при этом как бы навечно захлопнется черная дверь всемирной истории, то для верующих останется небо. Поэтому в нынешней вере очень существенно смещение акцентов в восприятии божественной субстанции: все меньше она видится как карающая сила, сила возмездия, и все больше как несущая свет. Во всех трех сочинениях имя Бога овеяно особым трепетным благоговением. Это более всего заметно в частях Sanctus (реквиемы Шнитке и Артемова). Вместо привычного для этого раздела радостного возбуждения — тихое, точно фимиам кадильниц, разлитие музыки.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *