Обращение к кризисным моментам истории

В 1962 и 1964 годах появились заключительные опусы открыто публицистической линии творчества Шостаковича. Ими явились 13-я симфония и поэма «Казнь Степана Разина». То была последняя попытка великого мастера достучаться до человека в человеке, попытка, спровоцированная благоприятной политической ситуацией, как выяснилось в дальнейшем, иллюзорной.Оба сочинения написаны на тексты Е. Евтушенко, как обычно, злободневные и кажущиеся бескомпромиссными, с хлесткими и задиристыми метафорами, порой на грани эстетически допустимого. Прошедшие годы выявили в них черты временной ограниченности и издержки неумеренно подогретого революционного пафоса: вряд ли кто сейчас поверит покаянию поэтического Стеньки в том, что «мало вешал» бояр, что «в мире злобства» был он «добрый остолоп». Бесспорно одно: идеи поэмы резонировали умонастроениям композитора. Мотив жертвы, стократно окупленной тем, что у безликих «прорастают лица на лице», такой русский, не мог не быть ему близок. Нельзя, однако, забывать и о том, что апология вождей крестьянских бунтов — одна из сквозных тем советского искусства.
«Казнь Степана Разина» не стоит причислять к лучшим сочинениям композитора, это все-таки лишь добротный опус, высокий профессионализм которого почти автоматичен.
Излишне говорить, что обращение к кризисным моментам русской, хронически неблагополучной истории, — укоренившаяся традиция отечественной музыки. В 60-е и последующие годы она переживает очередной подъем. «Казнь Пугачева» Щедрина (поэма для хора a cappella на слова Пушкина из «Истории Пугачева») обнаруживает близость замыслу Шостаковича только на другой, несопоставимой по художественным качествам, литературной основе. Однако оригинальность этого опуса, одного из наиболее впечатляющих среди хоровых сочинений Щедрина, налицо. В его распоряжении был только хор без сопровождения, тем не менее мы вправе говорить об образующемся здесь настоящем хоровом театре — не действе на синкретической основе, как в фольклорно-обрядовых циклах, а запрограммированных зрительно-пластических ассоциациях, которые рождаются в условиях однородного исполнительского состава.
Сонорные эффекты, которые так любит композитор, всегда функциональны. Особо впечатляют они в хоровом плаче юродивых, переданном микрохроматическими глиссандо в партиях дискантов и альтов. Один из наиболее сильных фрагментов поэмы — прощание Пугачева с народом: тишайшее православное хоровое покаяние.
Общее в обеих поэмах — не только идея, но и отношение к герою, наследующее советскую традицию воспевать крестьянских бунтарей, предстающих чуть ли не в ореоле святых мучеников. И это не только у Шостаковича и Щедрина. Можно назвать еще ораторию «Стенька Разин» В. Калистратова и другие сочинения. Их также объединяет некий формальный признак: все они были исполнены. Однако в тот же период создаются кантатно-ораториальные сочинения того же исторического жанра, до сих пор никем и нигде не исполнявшиеся, в которых та же самая проблема получила иное решение: за бунтарем было увидено само явление бунта в его трагической раздвоенности, когда протест против тирании выражается в форме тирании же. Именно так — как национальная беда — представлена история пугачевских восстаний в оратории Ю. Буцко «Сказание о пугачевском бунте». Еще один ракурс темы раскрыт К. Баташовым в оратории «Бунт» по Салтыкову-Щедрину с редкой для своего времени (1962) смелостью обнажающей фарсовый аспект русской революции как исторического феномена.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *