Хоровые антракты — как символы бушевания мира

И всплывает слово-интонация Мусоргского: «На кого ты нас покидаешь, отец наш!».
Раскалывается некогда целостный мир. «Конец власти», «Конец семьи», «Конец веры» — таковы символические подзаголовки первых трех картин, составляющих первую часть оперной композиции. Каждая из них имеет свою эмоционально-смысловую доминанту. В атмосфере пророчеств гибели мира разворачиваются события в 1-й картине; молитва перед иконами, более напоминающая языческое заклинание, определяет настрой 2-й картины; заупокойные песнопения — 3-й. И везде то скрыто, то явно, порой гротескно искаженные, слышимы трубные гласы, будто возвещающие о наступлении судного дня.Особую роль в первой части приобретают хоровые антракты «Метель», «Трепак». Они воспринимаются как символы бушевания мира и всепоглощающей страсти индивидуума. Ритм пляса в них главный драматургический стержень действа: жесткий, будто кованый в «Метели» и завораживающий, затягивающий в свой роковой круг в «Трепаке». Точно на пространстве Вселенной разворачивается некое ритуальное действо. Угловатая, словно распятая на тритоне архаическая трихордовая попевка, на которой строятся оба «пластических хоровода», служит сигналом к его началу. Уже нет отдельных лиц, фигур, персонажей. Подхваченная магической силой, несется лавина. В игре природных стихий человек получает возможность излить свою собственную энергию и тем самым погасить буйную силу разрушения, которая томится внутри него. Иллюзорность подобного разрешения конфликта выявляется в дальнейшем. Резкий жанровый слом возникает внутри 3-й картины, когда в молитвенные песнопения врывается стихия буйного пляса. Частушки солдата и Аксиньи, плясовая Виринеи, скоморошьи припевки толпы, сопровождаемые треньканьем балалайки, в свою очередь оказываются множащимися ликами трепака. Он наделяется иррациональной силой. Приобретая в результате ритмической трансформации черты марша, он концентрирует в себе энергию разрушения.
Своеобразным ответом служит начало второй части (4-я картина «Ох, и ночь»). Изображаемое здесь все время двоится, обнаруживая трагический подтекст. Подобно верху и низу мистериального действа соотносятся между собой пролог оперы и вступительная сцена 4-й картины. Печаль души, устремленной к свету, звучит в лирическом хоре женщин. Бездны натуры людской открываются в перекличках соло и тутти в сцене на чугунке. С жестоким надрывом парень с гитарою выводит первые слова: «Как гуляли мы с тобой по осени, раскрасавочка моя раскосая». Интонации бытового романса, нарочито утрированные, усиливают жутковатый подтекст. Гулянка оборачивается оргией, которая неожиданно приобретает черты ритуала. Действие, начавшееся как сугубо бытовое, прозаическое, получает иной масштаб. Присутствующие затевают сценку-игру «Жена мужа продала». Вытесняя предшествующие песенно-плясовые темы пьяной гулянки, на первый план выдвигается новая — хороводная тема-цитата «Я гуляла по лугу». В ее очертаниях проглядывает тема трепака, словно напоминающая о предостережении Судьбы. Возглас молодого солдата: «Мости мосты! Зажигай костры на четыре стороны!» — ассоциируется с магическим призывом, зачинающим древнейший обряд жертвоприношения. При этом смещаются все координаты: любовь приносится в жертву страсти. Символичен постскриптум. Четверная фуга, образующая симфонический антракт между 1-й и 5-й картинами, подобно Пассакалье из «Катерины Измайловой» Шостаковича, трагически обобщает происходящее. Боль за человека звучит в ней.
Слонимский, однако, высветляет образ Виринеи. Он возвращает героиню в мир природный. Мостиком между двумя мирами становится лирико-пасторальная тема гобоя — образ далекой мечты, ненадолго обретающей подобие реальности. Впервые прозвучав в фуге у двух флейт и флейты-пикколо, эта тема вводит в Думу Виринеи.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *