«И празднество в разгаре»

Прежде чем удовлетворить просьбу скрипача, Губайдулина тщательно изучала его исполнительскую манеру, посещала все его выступления. Наиболее потрясшие композитора моменты были связаны с мастерством скрипача мгновенно модулировать из одной образной сферы в противоположную: от тончайшей медитации к заоблачной виртуозности, от молитвенного состояния к дерзкой агрессивности.«Но самую большую драгоценность я увидела в его отношении к звуку. Когда он пальцем прикасается к струне, я чувствую, что вся его жизненная энергия концентрируется в одной ниточке. В этом соединении кончика пальца и звучащей струны — полная самоотдача звуку. В дальнейшем эта мысль стала обрастать другими соображениями, которые привели меня к музыкальной теме, некогда предложенной прусским королем Фридрихом II Иоганну Себастьяну Баху для импровизации и вылившейся в величайшее произведение „Музыкальный дар», или „Музыкальное приношение». И наконец мне явилось решение: метафорой жертвы может стать само жертвование темы».
В процитированной беседе с Э. Рестаньо Губайдулина раскрыла и концептуальный смысл трех контрастных разделов единой одночастной структуры «Offertorium»\’a: «Тема в каждом последующем проведении сокращается, лишаясь первого и последнего звуков. Эти последовательные вычитания доводят ее в кульминационной зоне до одного центрального звука. И затем тема исчезает вовсе, как бы жертвует собой ради появления другой темы, более личностной, более экспрессивной. Эта вторая тема развивается в средней части „Offertorium». В третьей части в свою очередь происходит последовательная реконструкция первоначальной темы Фридриха II. И это последовательное восстановление приводит к ее ракоходному варианту, который поручен солирующей скрипке. Так жертвование превращается в преображение».
Процитированная королевская тема мелодически выразительна.
В процессе варьирования (с постоянным усекновением крайних тонов) темброво осуществляется звуковая «коррозия» темы. Ее образный смысл не в попытке интонационного отражения внешних событий или конкретного действия, а в фиксации активности человеческого духа, его способности проникать в мир фантазий, воспоминаний, рефлексии. Трелеобразные фигуры, повторы отдельных звуков и широких интервалов, «говорящие» паузы, резкие переключения в контрастные образные сферы приводят к трагической кульминации первого раздела (ц. 57), реакцией на которую становится каденция солиста, исполненная глубочайшей экспрессии. Уже в каденции возникают интонационные предвестники темы центрального раздела. В нем два контрастных эпизода — лирическая медитация с яркой губайдулинской мелодией солирующей виолончели (ц. 61) и марш «злых сил» (ц. 95). Вторая каденция солиста открывает завершающий раздел концерта, где мелодия, «принесенная в жертву», снова будет собираться сначала из одного, потом из других утраченных звуков, словно из детских кубиков. К концу пьесы тема набирает свой объем и в коде прозвучит у солирующей скрипки в виде ракохода. Идею преображения символизирует не только воскресшая тема, но и благозвучие хорала, лейтжанра концерта, возникшего еще в первом разделе и мощно расширившего свои образные полномочия к концу сочинения.
Типологические черты своей концертной формы как неизменно программной и идущей от исполнительского стиля Губайду-лина продолжила во 2-м виолончельном концерте, написанном для Д. Герингаса (1994). Произведение озаглавлено «И празднество в разгаре» (название заимствовано из стихотворения чувашского поэта Геннадия Айги). Это празднество перед лицом Апокалипсиса: толпа, оставшаяся безымянной, бессознательно и слепо устремляется к вратам Страшного суда и гибнет, ничего не поняв.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *