Песни и пляски смерти

Апофеозом трагического у композитора стала 14-я симфония (1969). Ее прототип назван автором — «Песни и пляски смерти» Мусоргского. В 13-й и 14-й симфониях текст существует не для однозначного выражения ведущей идеи (как, например, в финалах 1-й Скрябина, 6-й Мясковского) или как новая тембровая краска (Симфония псалмов Стравинского).Здесь, скорее, допустима параллель с ролью текста в симфониях Малера (2, 3,4, 8-й, «Песне о земле») или А. Локшина. В синтетичности 13-й и 14-й симфоний Шостакович умножает такое существенное для симфонизма свойство, как поэтическая многозначность.
Не только в 13-й и 14-й, но и в «Степане Разине» литературный текст, вылившийся в детализированную вокальную декламацию, определяет эмоциональные сферы произведения, неоднозначность взаимосвязи вербального и оркестрового начал, а также в значительной степени и саму структуру пьесы. Все чаще ведущей становится неустоявшаяся драматургически-жанровая логика классического цикла, которому, кстати, и в предшествующие периоды композитор умел находить интереснейшие альтернативы (правда, как принято говорить, «в рамках канона»). В позднем инструментальном творчестве Шостакович нередко выдвигает на первый план закономерности сюиты, симфоничность которой предусматривала контуры формы второго плана (например, свободную рондальность в 14-й симфонии), но чаще различные типы репризности (мелодические арки, обновленные повторы, собирание в один узел ведущих тем предшествующих разделов и прочее).
Особый интерес позднего Шостаковича к вокальному облику симфоний или преломление в них различного типа программности объясним неиссякаемой тягой композитора к театральности. Вокальный симфонизм Шостаковича по-прежнему многими нитями связан с его оперным театром, в том числе с принципами соотношения оркестрового и вокального начал. В частности, и в «Носе», и в «Катерине Измайловой» композитор трактовал оркестровые антракты не как интермедии или достаточно нейтральный звуковой интерьер. Напротив, для него это были образно-смысловые кульминации, тематические сгустки, музыка продолжающего или предваряющего действия.
Аналогично и в вокальных симфониях именно развернутые симфонические фрагменты несли на себе основную психологическую нагрузку, выполняли функцию смыслового обобщения.
В поздний период творчества можно констатировать еще более тесное переплетение вокального и инструментального начал, шире — театра и симфонии, когда музыка и слово (реально звучащее или подразумеваемое) становятся равными компонентами. Подобная тенденция уже была не только закономерным итогом, но и таила в себе знаки новых принципов программности: в инструментализме сохраняется роль символической программности, преломленной через «чужое слово», квазицитату, тончайшую аллюзию.
Во 2-м виолончельном концерте Шостакович также не обходится без вокальной аппликации, усиливающей элемент театральности сочинения: на одну из центральных «ролей» приглашен броский, не лишенный вульгарности мотивчик «Бублики, купите бублики». Именно ему предстоит пройти серию зримых метаморфоз вплоть до обретения трагической ипостаси.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *