Покидая Швейцарию

Покидая Швейцарию, композитор написал прощальные письма, в одном из которых мы читаем строки, ясно характеризующие настроение композитора и эти печальные дни его жизни.«И теперь мы должны с грустным сердцем распрощаться с вами, дорогие мои; на какое время? Быть может, навсегда, кто знает? Прощание тяжело, бесконечно тяжело. Быть может, я вижу в последний раз эту прекрасную страну, вашу страну, и уезжаю с этими мыслями о будущем, которое ожидает нас и наших друзей, оставшихся здесь. В полном смысле слова—это путешествие является скачком из неизвестности в непереносимую безопасность».
Нам хотелось бы закончить рассказ о большом периоде жизни Бартока литературным портретом, нарисованным с натуры современным венгерским музыковедом, хорошо знавшим его: «Он был среднего роста, хрупкий и нервный, но над этим хрупким, почти тщедушным телом, изможденным болезнями, блистала великолепная голова. Глубокие темнокарие проницательные глаза расширялись и пламенели при игре на рояле, при спорах. Вокруг выпуклого лба некогда волнились волосы, позднее коротко подстриженные, рано побелевшие, особенно на висках. Тонко сформированный нос, энергичные губы — все давало иным повод сравнивать его со средневековым аскетом. Его руки с тонкими пальцами выказывали, однако, исключительную силу. Его манера держаться перед публикой производила впечатление нерешительности, иногда сдержанности. В его походке было нечто вроде ритмического балансирования, что, однако, не лишало его решительности. Но его сила еще больше проявлялась в уме. Те, кто видел его за роялем, скажут, что в этих движениях, жестах и трепете было нечто от хищной пантеры, готовой к прыжку, нечто грозное. Он носил очки только во время работы. В течение некоторого времени, в годы юности — между 1910 и 1912 — он носил пенснэ. Несколько раз он отпускал бороду и усы, но ненадолго, быть может, единственно для удовлетворения какого-то мимолетного каприза. Очень низкий голос странно контрастировал с хрупким и нервным телом, привлекал спокойствием тембра. Его язык был исключительно чистым, простым, почти сдержанным в своих объективности и лаконизме.
В течение нескольких лет мы знали его как страстного курильщика: знаменитые фотографии, показывающие его с сигаретой, дают наиболее характерную его позу».
Таким был Барток в самые деятельные и плодотворные годы своей жизни, когда, не щадя сил и здоровья, он работал страстно и самозабвенно, отдавая искусству свое громадное дарование и мало заботясь о славе и почете. И то и другое, возможно, пришло бы к нему гораздо раньше, если бы он не был столь неуступчивым и бескомпромиссным, если бы шел по проторенной дорожке, приводившей многих из его современников к «солидному» и прочному положению. Барток был не таков: он оказался способен бросить все завоеванное с таким трудом, отказаться от того, что в его годы казалось необходимым, решиться на самый трудный для него шаг — отъезд из Венгрии. С тревогой и душевным смятением (всматривался композитор в близкое будущее. Его мучила мысль, что на чужой земле, возможно, все придется начинать сначала, давать уроки фортепиано, отрывая время от того, в чем он видел главный смысл своей жизни — от творчества. Но он не мог поступить иначе, не мог потому, что ставил выше всего те принципы, которые, как ему казалось, были преданы в Европе.
Думал ли он, что они господствуют там, куда он уезжал, или просто старался уйти как можно дальше от того, что происходило в Европе, как это сделали многие и многие музыканты? Трудно ответить на этот вопрос, но хочется вспомнить о том, что в одном из писем 1940 года он пишет о предполагаемой поездке в «свободную» страну, заключая это слово в кавычки. Было это выражением глубоко осознанной мысли либо случайностью? Не знаем. Но там, за океаном, Бартоку пришлось пережить самые трудные годы своей жизни. Туманным и мрачным октябрем 1940 года начался его путь в страну заката солнца и его собственной жизни.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *