Афористическая форма философской мысли

Вторая часть, об идейно-смысловом значении которой уже говорилось выше, вводит в сложный мир чувствований композитора, в ней слышатся ноты сумрачного раздумья, прорывается нарастающая дрожь ужаса, сменяющаяся каким-то странным оцепенением. Все это напоминает об экспрессионизме. Но прямая аналогия здесь невозможна, ибо вторая часть является лишь одной из граней общей формы и концепции, далекой от тех, которые увлекали экспрессионистов. Кроме того, у Бартока повсюду присутствует мужественное волевое начало, которое трудно сочетать с характерной для экспрессионизма нервной взвинченностью.Ее нет и в помине в строгой, даже несколько аскетической музыке второй части «Дивертисмента». Уже первая тема, построенная на типичном для Бартока варьировании тесных интервалов (преимущественно — секунд), звучащая на фоне размеренного движения басов, поражает своей углубленностью: это музыкальное выражение глубокой мысли, приобретающей в высшей степени объективное, внеличное значение.
Лаконичен второй тематический элемент, вносящий в музыку тревожное начало, получающее в среднем эпизоде остроконфликтное развитие. Этот эпизод более субъективен, но сдержанность повествовательного тона не нарушается даже в драматической кульминации. Второй тематический элемент появляется вначале у альтов.
Вслед за кульминацией композитор возвращается к первой теме. Но он отлично чувствует и понимает, что после только что пережитого невозможно сразу восстановить настроение философской отрешенности, и потому вносит в партитуру новые штрихи, чрезвычайно выразительные при всей своей простоте. Мелодия дублирована на две октавы выше, что создает эффект пространственности, она парит над дрожащим тремоландо засурдиненных альтов и виолончелей, сочетающихся с триолями контрабасов в неясный, шуршащий звуковой фон.
Краткая кода второй части, синтезирующая ее основные элементы, глубоко проникновенна; философская мысль облечена в афористическую форму, что, быть может, несколько затрудняет ее восприятие. Но для внимательного слушателя здесь раскроется то, что волновало и тревожило Бартока в августовские дни 1939 года, когда личные переживания, связанные с известием о тяжелой болезни горячо любимой матери, переплетались с мрачными размышлениями о будущем.
Музыка второй части глубоко впечатляет и в первых тактах, и в кульминации, где напряженно звучат квинтовые трели, и в таинственных шорохах репризы. Она навевает воспоминания о знаменитом стихотворении Ми-хая Верешмарти, посвященном Ференцу Листу:
Если ж мрак лихих времен настанет, — Траур ты над струнами развей; Флейтой ветра пусть напев их станет Средь осенних плачущих ветвей. Чтоб ее рыдания звучали, Нам напомнив старые печали.
(Перевод Л. Мартынова)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *