Острота ритма, нервность кратких интонаций

В спокойное течение музыки врываются тревожные голоса. В калейдоскопе сталкивающихся друг с другом кратких мелодических попевок, предстающих в странном тембровом облике, возникает образ романтического гротеска, отдаленно напоминающий о финале «Фантастической симфонии» Берлиоза. Гармонический язык усложняется, композитор вводит политональные напластования, эффекты «черно-белой» диатоники, в различных ее формах — пальцевые пассажи по черным и белым клавишам, аккордовое мартеллато и т. д. Гармония подчеркивает общую тревожность настроения; острота ритма, нервность кратких интонаций — всё сливается в одном странном и загадочном образе. Средний эпизод проходит на фоне непрерывного движения фортепианной партии, объединяющей все эпизоды в единое целое.Образ злого наваждения, встающий в среднем эпизоде Adagio, заставляет забыть не только о начальных страницах этой части, но и о динамике Allegro. Однако несколько заключительных страниц, возвращающих к диалогу струнных и фортепиано, оттесняют в сторону фантастическое видение. Фактура становится изысканной и утонченной в партиях оркестра (тремоло струнных, играющих sul ponticello) и фортепиано, где обращает на себя внимание богатая мелодическая орнаментика.
Откуда этот демонизм среднего эпизода, зачем он в жизнеутверждающем по своему характеру произведении? Возможно, он явился вестником тревоги и смятенности, живших в душе композитора, ведь их отзвуки отчетливо слышатся в музыке «Зачарованного мандарина», в более поздней сонате для двух фортепиано и ударных. Во всяком случае Барток нашел здесь очень сильное воплощение своего замысла: Adagio оставляет неизгладимое впечатление.
Финал начинается эффектным взлетом фортепианных арпеджио, поддержанных трелью большого барабана, отрывистым аккордом tutti и соло литавр, к которым присоединяется солирующий инструмент, излагающий в низком регистре главную тему.
Сочетание литавр, играющих в терцию с фортепиано, встречается в финале неоднократно. Мастерство использования тончайших оттенков звучности литавр привлекало внимание многих музыкантов. Так, И. Сигети отмечает, что во втором фортепианном концерте Барток точно указывает место и прием удара по коже литавр и видит в этом еще одно доказательство великолепного практического знания оркестровых инструментов, присущего венгерскому композитору.
Финал возвращает к настроениям первой части, о которой напоминает появление фрагментов ее главной темы. Барток блестяще разрабатывает краткие мелодические попевки народного склада.
В финале можно выделить ряд колоритных эпизодов. Среди них — небольшая каденция фортепиано в сопровождении большого барабана, свидетельство непрерывных поисков новых тембровых сочетаний, приведших несколько лет спустя к созданию сонаты для двух фортепиано и ударных. Конечно, она совсем иная по своему содержанию и по языку, чем второй фортепианный концерт.
Финал написан виртуозно, однако менее самобытен, чем две предшествующие части; пианистические приемы здесь более традиционны. И все же это ярко благодаря наличию тех стилистических идиом, которые присущи только Бартоку и отличают его от других композиторов. Поэтому второй фортепианный концерт не похож ни на один другой из появившихся в то же время.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *