Пианизм этюдов нов и своеобразен

Вторая часть полна отзвуков фольклора, преломленного еще более изысканно, чем в финале первого квартета. Ее интонационное зерно типично для Бартока: тема причудлива, угловата, гротескна, как и вся эта — наиболее динамичная — часть квартета.
Интонации темы, так же как и краткого вступительного наигрыша, служат основным материалом второй части, в которой звучат и плясовые наигрыши, и бойкие песенные напевы, живо напоминающие о частушках. Многие детали партитуры связаны с приемами народного исполнительства. В заключительных страницах тема появляется в ритмической трансформации, обычной у Бартока, неутомимого в поисках фактурных вариантов своих реприз.Гротеск второй части, почти стирающий черты фольклористической образности, оттеняет созерцательность финала, проникнутого отвлеченно-лирическим настроением. Уход от жизненной динамики в сферу размышления свидетельствовал, быть может, о каком-то внутреннем кризисе. Во всяком случае финал второго квартета— это одна из наиболее утонченных страниц камерной музыки Бартока, субъективная и изысканная по своему интонационному и гармоническому языку.
Второй квартет остался в творческой биографии Бартока значительным достижением периода 1915— 1917 годов, когда оп уже накопил запас приемов и средств, присущих его произведениям второй половины 20-х годов. К нему примыкают и этюды для фортепиано, резко отличающиеся от всего, что было написано раньше Бартоком для этого инструмента. Подчеркнутая острота гармонического звучания, полное отсутствие фольклорных элементов, общий тон нервной возбужденности — все это продолжает линию, наметившуюся в романсах на слова Э. Ади. Пианизм этюдов нов и своеобразен, хотя подчас композитор и не отказывается от традиционных полнозвучных арпеджио (вторая пьеса).
Вернемся теперь к продолжению рассказа о жизни композитора. В 1916 году Барток познакомился с итальянским дирижером Эджисто Танго, вот уже несколько лет работавшим в будапештском оперном театре. Танго заинтересовался балетом «Деревянный принц», который раньше считался «неисполнимым». В начале 1917 года начались репетиции, которые проходили в обстановке напряженных творческих поисков,— ведь произведение Бартока, мало соответствовавшее привычным хореографическим канонам, было далеко не легким для балетмейстера.
В письмах к матери композитор живо описывает обстановку, в которой происходила подготовка спектакля: здесь шла речь и о недостатке времени для репетиций, и о сложных отношениях с балетмейстером, и, что было еще более неприятным, о размолвке с оркестровыми музыкантами, которые даже пытались устроить композитору нечто вроде небольшой обструкции. Словом, путь Бартока в театр не был усыпан цветами, ему приходилось бороться со множеством неожиданно возникавших препятствий. Большим счастьем было для него иметь дело с таким музыкантом, как Эджисто Танго, который довел дело до конца и отлично подготовил премьеру «Деревянного принца», а затем, вопреки явному недоброжелательству оркестрантов, мечтавших о скандальном провале произведения Бартока, блистательно продирижировал премьерой (12 мая 1917 года). Она прошла с большим успехом и принесла много интересных отзывов прессы.
Вот что писала одна из популярных будапештских газет: «Публика, зрители торжественной премьеры, слушала музыку с напряженным вниманием, захваченная не только ее модернизмом, но и по-настоящему интересной новизной. В конце представления, под бурные овации, Барток появился перед занавесом. Композитор выходил к рампе пятнадцать раз в сопровождении Танго и Балажа».
Премьера балета явилась настоящим триумфом Бартока. В своей автобиографии он пишет: «1917 год был ознаменован решительной переменой в отношении будапештской публики к моим произведениям». Быть может, это повлияло и на решение венских властей привлечь его к организации «Исторического концерта солдатских песен» под общим руководством Бернгардта Паумгартнера. Этот концерт состоялся в большом зале венского Концертхауза 12 января 1918 года, а затем был повторен в Будапеште. Нет необходимости говорить о том, что венские организаторы концерта меньше всего думали о его художественной направленности, они стремились лишь разжечь шовинистические чувства, заметно угасавшие в годы затяжной и бесславной войны, а заодно и продемонстрировать «единство» народов, населявших «лоскутную империю». Поэтому в программе появились венгерские и словацкие песни. Но Барток был совершенно чужд любой форме шовинизма, его участие в таком мероприятии было лишь вынужденной необходимостью.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *