Два портрета

Едва ли есть смысл строить предположения, что именно заставило композитора углубить психологический контраст в «Двух портретах», исказив идеальный образ в злой сатире «Урода» (название второй части). Едва ли бесспорны и утверждения некоторых биографов Бартока, считавших, что он написал собственный автопортрет. Нам кажется более правильным видеть здесь прощание с миром романтических иллюзий в духе столь любимого нашим композитором Листа, создавшего аналогичную — гротескную — трансформацию возвышенного лейтмотива в своей «Фауст-симфонии» (об этом, кстати, пишут многие исследователи бартоковского творчества).Интересно, что главная — «идеальная» — тема не раз привлекала внимание Бартока и в дальнейшем: она появляется в гротескном преломлении в одной из фортепианных багателей и в написанном много лет спустя втором скрипичном концерте (на что обратил наше внимание современный венгерский композитор Пал Ярданьи). Романтический мотив, начертанный на страницах одного из писем к Штефи Гейер, а может быть, и воспоминания о ней самой, долго волновали композитора!
Мы уже знаем, что первая часть этого произведения — «Идеальный портрет» — представляет собой точное повторение первой части скрипичного концерта. Вторая часть является своеобразной карикатурой на первую Такой принцип гротескного претворения мы встречаем в прошлом не только у Листа, но еще раньше у Берлиоза (в финале «Фантастической симфонии»).
Лирическая тема выступает в облике грубого и примитивного вальса, лишенного какой бы то ни было романтичности. Тема звучит в пронзительном унисоне двух флейт, Двух гобоев и двух кларнетов in Es (интересно, что именно эта разновидность кларнета была применена и Берлиозом для окарикатуривания романтического образа в финале «Фантастической симфонии») на фоне подчеркнутой лапидарной гармонии. Вот начало второй части, дающее ясное представление об ее основном характере:
Помимо тембровых и ритмических эффектов композитор пользуется здесь еще одним приемом гротескного претворения: он многократно повторяет в неизменном виде одну из интонаций (что напоминает о западающей граммофонной игле), создавая впечатление автоматичности и бездушности. Одухотворенность идеального образа искажена мефистофелевской гримасой: это злая и беспощадная ирония, зачеркивающая черты первого — идеального — образа.
В заключительном эпизоде от лирической темы остается лишь характерная интонация (ре—фа-диез — ля-—до-диез), в своих многократных повторениях приобретающая характер нервного выкрика. В памяти всплывают вопли Петрушки в знаменитом балете Стравинского (любопытная перекличка между двумя композиторами, не знавшими в ту пору друг друга). Гротескность подчеркнута и оркестровкой: флейта пикколо, вторая флейта, два гобоя и два кларнета in Es.
Изломанность остро иронического музыкального образа второй части напоминает о многих страницах более поздних произведений Бартока. Это точно взгляд, брошенный в будущее.
Партитура «Двух портретов» свидетельствовала об интенсивности творческих исканий композитора, о росте его оркестрового мастерства. Она непохожа на окружающие ее произведения, в которых преобладают фольк-лорно-жанровые эпизоды, и это еще раз говорит о том, как трудно разграничить различные тенденции искусства Бартока с четкостью и определенностью, желательной для некоторых из его биографов. Развитие музыкального дарования Бартока невозможно представить схематично: оно слишком сложно и противоречиво!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *