Из воспоминаний Бауэрнфельда

Самые живые воспоминания об этом периоде шубертовской жизни принадлежат Бауэрнфельду который, будучи наделен талантом драматурга, обладал способностью подмечать все существенные детали и придавать своим рассказам максимальную достоверность.
Несмотря на то что эти мемуары писались в 1869 году, спустя много лет после смерти Шуберта, они являют собой ценнейший материал, поскольку позволяют нам заглянуть в сущность шубертовского характера. Возможно, время и внесло в воспоминания Бауэрнфельда свои коррективы, но его искренность и способность к тонкому восприятию движений души композитора не вызывают сомнений. В этом рассказе Франц Шуберт предстает перед нами в интересном и весьма неожиданном ракурсе:
Это было летним вечером, и мы с Францем Лахнером и другими отправились в Гринцинг, чтобы выпить «Геригера» [молодого вина], до которого Шуберт был большой охотник, тогда как мне эта острая кислота была не по вкусу Мы оживленно болтали, сидя за вином, и пошли обратно, лишь когда стемнело. Я хотел тотчас вернуться домой, так как в это время жил в отдаленном пригороде, однако Шуберт упорно тащил меня в трактир при гостинице. Не миновали мы и кофейни, в которой он привык завершать вечер и где засиживался порой до глубокой ночи. Был уже час, и за горячим пуншем завязалась чрезвычайно оживленная дискуссия о музыке. Шуберт осушал стакан за стаканом и пришел в своего рода возбуждение. Став необычно словоохотливым, он выкладывал мне и Лахнеру свои планы на будущее. Надо же было так случиться, что в кофейню в это время зашли несколько музыкантов-профессионалов, известных артистов оркестра оперного театра.
Когда эти люди вошли, Шуберт как раз произносил воодушевленную речь; его брови были нахмурены, его небольшие серые глаза свирепо сверкали из-под очков, которые он беспокойно сдвигал то туда, то сюда. Но едва музыканты заметили композитора, они кинулись к нему, стали пожимать ему руки, наговорили ему тысячу комплиментов, почти утопив его в лести. Наконец, выяснилось, что они страстно жаждут получить новое шубертовское сочинение для своего концерта, с сольными местами для их инструментов. Они очень надеются, что маэстро Шуберт окажет им услугу и т. д.
Композитор, однако, меньше всего хотел показаться услужливым, он хранил молчание. После повторных уговоров он неожиданно ответил: «Нет! Для вас я не напишу ничего».
«Для нас ничего?» — переспросили изумленные музыканты.
«Нет! Ни за что!»
«Но почему же, господин Шуберт? — спросили его несколько раздраженным тоном.— Я думаю, мы такие же большие артисты, как и вы! По всей Вене не найдешь лучших». «Артисты!» — воскликнул Шуберт, торопливо выпил последний стакан пунша и встал из-за стола. Затем этот маленький человек надвинул шляпу на глаза и угрожающе двинулся навстречу виртуозам, один из которых был очень рослым, а второй отличался весьма плотным телосложением. «Артисты? — повторил он.— Музыкальные поденщики, вот кто вы! И ничего более! Один дует в медный мундштук своей деревянной палки, а другой трубит на своей валторне! Не это ли вы называете искусством? Это ремесло, сноровка, которая приносит деньги, и ничего более! Вы, артисты! Знаете ли вы, что сказал великий Лессинг? — Как можно провести всю свою жизнь, дуя в кусок дерева с дырками и ничего больше не делая? Вот что он сказал (обращаясь ко мне) или что-то в этом духе! Не правда ли? (Опять к виртуозам) Вы зовете себя артистами? Все вы жалкие трубачи и пилильщики, вот вы кто! Я артист, я! Я, Шуберт, Франц Шуберт, которого все знают и узнают! Который создал нечто великое, нечто прекрасное, что вы не в состоянии понять! И который создаст еще более прекрасное, (к Лахнеру) не так ли, мой друг, не так ли? Самое прекрасное! Кантаты и квартеты, оперы и симфонии! Потому что я не просто сочинитель лендлеров, как пишут глупые газеты и как вслед за ними повторяет глупая публика — Шуберт! Франц Шуберт! И прошу не забывать этого! И если произносится слово «искусство», речь идет обо мне, а не о вас, черви и насекомые, требующие своих соло, которых я никогда для вас не напишу — и я очень хорошо знаю, почему! Вы пресмыкающиеся и гложущие черви, которых должна раздавить моя нога — нога человека, который достигает звезд — Sublimi feriam sidéra vertice (Я коснусь
звезд своею гордой головой). (Ko мне) Переведи им это! До звезд, говорю я, тогда как вы, жалкие и надутые черви, ползаете в пыли, и вместе с пылью рассеетесь и сгинете, как пыль!!»
Тирады такого содержания, и даже еще более злые, изливались в лицо ошеломленным виртуозам, которые стояли, разинув рты, не находя слов для возражения, в то время как Лахнер и я пытались увести кипящего гневом композитора с арены столкновения, которое, мягко говоря, было неприятным. Бормоча успокоительные слова, мы доставили Шуберта домой.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *