Обратно в Вену

Барон Шёнштейн также подтверждает версию о любви Шуберта к графине Каролине.В своих мемуарах от 1857 года он вспоминает о том, что Шуберт, на правах учителя музыки, часто посещал семью Эстергази в Вене, и пишет далее:
Любовная интрижка со служанкой, которую Шуберт завязал вскоре после прибытия в этот дом [Желиз], впоследствии уступила место поэтическому пламени, воспылавшему в его душе к младшей дочери этой семьи, графине Каролине. Это пламя пылало в нем вплоть до его смерти. Каролина очень высоко ценила и самого Шуберта, и его талант, но не отвечала на его чувства; возможно, она не ощущала, сколь велика была эта любовь. Я говорю «сколь велика», так как то, что он ее любил, должно было стать ясным для Каролины по одному высказыванию Шуберта — единственному его объяснению в словах. Однажды, когда она в шутку упрекнула его в том, что он не посвящает ей музыкальных произведений, он возразил: «Зачем же? Вам и так все посвящено».
Сам же Шуберт писал из Желиза Шоберу:
Теперь я сижу здесь в одиночестве, в глуши венгерской земли, куда я, к несчастью, позволил себя завлечь вторично, и нет со мной ни одного человека, с которым я мог бы обменяться разумным словом.
С трудом верится, что это высказывание принадлежит влюбленному человеку, предмет увлечения которого живет с ним в одном доме. Но каковы бы ни были чувства Шуберта к графине Каролине, доподлинно известно, что он писал для нее прекрасную фортепианную музыку, а посвящение ей фантазии Скиталец говорит само за себя. Девушка была не только красива, но и музыкальна, и можно предположить, что Шуберт скорее был ослеплен ее достоинствами, нежели влюблен, к тому же он всегда понимал, что его социальное и финансовое положение, а позднее — его болезнь не оставляют никаких надежд на серьезное взаимное чувство.
Шуберт возвращался в Вену в октябре. В обратный путь он пустился вместе с бароном Шёнштейном, который был весьма поражен тем, что «тихоня Шуберт умудрился расколотить заднее окно экипажа… и посему пренеприятней-ший холодный ветер беспрепятственно врывался внутрь и дул нам в уши». После появления Франца в Вене, Швинд, ликуя, писал Шоберу:
Ш. здесь, здоров и божественно легкомыслен, помолодел от восторга, страданий и веселой жизни.
Шуберт оставался легкомысленным вплоть до Нового года; он проводил массу времени в компании друзей и вряд ли что-нибудь сочинял. Он вновь временно поселился у своего отца, но большую часть дня проводил со Швиндом. Вот один из «анекдотов» Швинда, позволяющий ощутить веселый и непринужденный дух их взаимоотношений той поры:
Однажды утром Швинд зашел к Шуберту, чтобы пригласить его на совместную прогулку. Шуберт спешил одеться и рылся в своем выдвижном ящике, разыскивая пару носков. Но, сколько он ни искал, каждая пара, которую он вытаскивал, оказывалась немилосердно рваной. «Швинд,— сказал Шуберт по окончании этого неутешительного осмотра с суеверной серьезностью,— Швинд, теперь я действительно верю, что целыми их больше не вяжут».
Швинд по-прежнему охотно принимал друзей в доме «Лунный свет». На Рождество 1824 года он устроил особенно пышную вечеринку и нарядил елку (этот обычай был новым в Вене). На ветках рождественского дерева были развешаны маленькие подарочки для каждого гостя — рисунки и стихи.
Неудивительно, что Шуберт, желая быть поближе к своему другу, нашел комнату неподалеку от «Лунного света» и снимал ее с нового (1825) года в течение восемнадцати месяцев. Швинд, счастливый таким соседством, в феврале написал Шоберу:
Шуберт здоров и после некоторого застоя вновь принялся за дело. Он с недавнего времени живет в соседнем с нами доме (где пивная) в очень милой комнате. Мы видимся ежедневно, и по возможности я стараюсь разделить с ним все тяготы его жизни.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *