Гоголевская формула

Вообще, по музыкальным рецензиям, особенно же по рецензиям, имеющим «концертный» уклон, посвященным музыке в ее живом бытии, можно судить, как изменялся мир — от эпохи к эпохе, от десятилетия к десятилетию.Вообще, по музыкальным рецензиям, особенно же по рецензиям, имеющим «концертный» уклон, посвященным музыке в ее живом бытии, можно судить, как изменялся мир — от эпохи к эпохе, от десятилетия к десятилетию. Эпоха Рамо и Генделя зримо, даже с нашего расстояния, отличается от эпохи Гайдна и Моцарта; Паганини, Лист, Тальберг, Серве, Вьётан — уже другой мир, затем Рубинштейн и Бюлов, Крейслер и Рахманинов, Шаляпин и Карузо, и вот мы уже в «современности», где Горовиц и Гульд, Рихтер и Ростропович, Фишер-Дискау и Нестеренко, и три великих тенора обнявшись поют вместе перед стотысячной аудиторией, собравшейся на олимпийском стадионе, и Девятая симфония звучит над площадью, заполненной людьми, по случаю вступления в должность нового главы государства.

А с другой стороны, не только о бушеваниях страстей на концертах Паганини и Листа, но даже и об отделенных какой-то полусотней с лишним лет «великопостных оргиях», в которые превращались, по свидетельству Мандельштама, петербургские концерты Гофмана и Кубелика, и об еще более близких по времени «неистовствах» публики на концертах молодого Горовица (совсем недавно, уже 80-летним, услышанного — услышанного ли? — или только увиденного? — теми, для кого память о его молодых триумфах лишена была и прежнего ореола, и настоящей ностальгии) — обо всем этом нынешний слушатель, он же читатель, родившийся где-то в пору тех самых первых зарубежных поездок Рихтера, на «изломе» столетия, узнаёт… испытывая легкое недоверие, а то и недоумение (что они, Гофман и Горовиц, рок-звезды, что ли? Ну, послушали, похлопали, наверное, погромче и подольше обычного, ну, встали, и что здесь особенного?

Гоголевская формула — «Александр Македонский, конечно, герой, но зачем же стулья ломать?» — перекочевала исподволь в негласный «мысленный обиход» нашего времени и в свод правил музыкально-литературного этикета: всё — в меру, и похвалы гениальности и… сама гениальность. Оксюморон — из ряда многих, привычных сознанию современного человечества, живущего в условиях избыточной и нефильтруемой информации. Представляется, появись в наши дни на концертных подмостках вдруг ожившие Лист или даже сам Бах —… и всё было бы «в меру»: и восторги публики, и критические рецензии. Одно из печальных следствий инфляции слов — или утраты чувств? А может быть, утраты меры вещей?..).

Разумеется, публика концертов Рихтера (Ойстраха, Стерна, Гульда, Ростроповича, Фишера-Дискау) не ломала стульев, не била окон и люстр, вообще — выражала свои чувства вполне цивилизованным образом. В конце концов, не так уж существенно, сколько минут длилась овация после концерта, сколько раз артиста вызывали, сколько было бисов, аншлагов и т. п.,— однако всему тому, что доходит до нас в виде внешних описаний наиболее памятных музыкальных событий разных времен, сопутствует почти всегда некая художественная содержательность.

Находившая свое выражение и в эпоху звукозаписи, и до нее примерно одинаковым образом — путем предельности оценочных суждений, той самой «ломки критических стульев», в которой иные трезвомыслящие критики упрекали Нейгауза, как в свое время другие упрекали тех, кто «ломал стулья» под впечатлением игры Листа, Моцарта, Кина, Сальвини, Рубинштейна, Шаляпина и т. д.

Объективно содержательность, о которой речь шла выше, обнаруживается — при наличии желания и возможности — в записях игры артиста, особенно если это записи живые, сделанные с концерта, сохраняющие хотя бы частично ту самую атмосферу наэлектризованности, которая сопутствовала большинству рихтеровских выступлений. Но и порожденный той звучащей, «объективной» реальностью слушательский субъективизм тоже имеет свою ценность. Хотя бы уже в историческом плане, о чем, впрочем, пусть судит сам читатель по следующей подборке цитат — ныне уже дальнему временному эху первых рихтеровских концертов за пределами родины.
Возможно, спустя десятилетия, слушая какую-нибудь пластинку Рихтера, нынешние его слушатели расскажут своим сыновьям и внукам, что в марте 1954 года сами слышали этого гениального музыканта, так же как нам рассказывали те, кто мог слышать в свое время Листа (Ш. Асталош). Весь музыкальный мир может в эти дни завидовать Праге (Газета «Свободное слово». 1954. Май).

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *