Художественный результат

За очевидной необъятностью вопроса ограничимся здесь лишь одним замечанием-ссылкой: по мнению Д. Рабиновича, склонность к упорядоченности, доходящую даже до известного педантизма.За очевидной необъятностью вопроса ограничимся здесь лишь одним замечанием-ссылкой: по мнению Д. Рабиновича, склонность к упорядоченности, доходящую даже до известного педантизма, Рихтер унаследовал как раз от русской матери, в то время как более типичные русские черты — застенчивость, мягкость, склонность к «рефлексии» и эмоциональным перепадам настроения — от отца-немца («венца по натуре» — уточняющее определение самого Рихтера).

Но… прервем здесь это затянувшееся отступление («нырнув» в рихтеровский океан, не всегда знаешь, где вынырнешь) и попытаемся, хотя бы с внешне-зримой стороны, очертить контуры его автодидактизма. «Что» и «как» в его творческом и рабочем процессе неразделимы (как было и в юношеские годы), новая виртуозность рождается в ходе освоения новых репертуарных пластов, и сама методика и технология процесса — при первичном знакомстве — способна обескуражить кого угодно. Нейгауз, лучше всех знавший на практике «кухню» рихтеровской самоподготовки, рассказывал без малейшего «педагогического» смущения:

Если бы кто-нибудь за дверью услышал, как занимается Рихтер, он мог бы при некоторой неосведомленности счесть его за «немузыкального чудака»: играются без остановки — две страницы сверху донизу, потом повторяются по многу раз, затем идут следующие две страницы и так далее до конца.

Записи В. Чемберджи, свидетельницы «домашних» занятий Рихтера уже на пороге его 70-летия, подтверждают, что этот «постраничный» — «маломузыкальный», по выражению Нейгауза, а на чей-то взгляд и «антимузыкальный» — способ выучивания новых (и повторения старых) произведений сохранится у него до конца.

Непостижимо и необъяснимо! — со стороны. Но для него самого — абсолютно естественно и единственно возможно. Впрочем, главное, по существу, не в этом, а в той невероятной интенсивности рабочего процесса, что скрыта за подобной «постраничной» проработкой. Так, соната Прокофьева выучивается за четыре дня. «Дикая охота» Листа — за два. Три концерта (Первый Рахманинова, Первый Глазунова и концерт Римского-Корсакова) потребовали от него на подготовку ровно одну неделю.

Знающие и слышавшие скажут, конечно, что наиболее невероятное — само исполнение, художественный результат, достигнутый после такой вот «авральной» подготовки. Вот где еще «риск» и «отвага» — и, конечно, непоколебимая вера в себя, без которой все обернулось бы жестоким разочарованием, если не полным фиаско. Как непохоже это на обычную, общепринятую практику, когда будущие репертуарные произведения месяцами, а то и годами «обкатываются», отшлифовываются в тиши кабинетных занятий, обсуждаются с педагогом (или кем-нибудь из коллег) и выносятся на эстраду уже в абсолютно выверенном, до малейших деталей продуманном и прочувствованном виде.

Сказанное не следует понимать так, будто Рихтер выносил на эстраду «недоработанные» произведения — просто у него было свое понимание «готовности» вещи и собственной готовности к ее исполнению, включающее, в частности, и такое положение, идущее скорее всего от опыта его работы в оперном театре, что подлинная готовность проверяется только на сцене, и там же, как правило, совершается «дозревание» произведения.

Подтверждением этому служат его личные признания, записанные Я. Мильштейном: «У меня нет каких-то определенных сроков готовности к концерту. Я не считаю себя окончательно готовым ни за пять дней, ни за три дня, ни даже за один день». «Неудача никогда меня не обескураживает. Я не бросаю вещь, если она не получилась у меня на концерте так, как мне хотелось, я продолжаю работать над нею и играю ее до тех пор, пока она не станет получаться».

Эти высказывания, при всей их внешней простоте, таят в себе и глубину, и нестандартность, и вместе с тем отрицание известных истин музыкальной педагогики и практики: ведь большинство признанных музыкантов убеждены, что выносить на суд аудитории можно лишь те вещи, которые окончательно выверены в процессе предварительной домашней работы. Значит ли это, что Рихтер идет на какие-то компромиссы с артистической совестью? Или же проявляет излишнюю самонадеянность? Так и в самом деле можно было бы подумать, если бы речь шла о ком-нибудь другом. Но Рихтер…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *