Гарольд Бауэр

Гарольд БауэрГарольд БауэрГофман и Рахманинов были легендой для своих коллег, поскольку они были настолько же совершенными исполнителями, насколько и творческими личностями с богатым художественным воображением. Но это не означает, что всем остальным пианистам надо было собирать вещички и разъезжаться по домам. Дворец пианизма был огромным зданием с множеством комнат, и одним из самых известных его обитателей был Гарольд Бауэр, родом из Лондона, родившийся в 1873 году. Бауэр являл собой пример редкого исключения из того правила, что всякий великий пианист непременно должен начинать как вундеркинд. Начинал он как скрипач — в игре на этом инструменте он был вундеркиндом и уже далеко продвинулся как инструменталист, когда его услышал за роялем Падеревский. В это время Бауэру было около двенадцати лет. Падеревский был поражен легкостью, с которой играл мальчик, и его прекрасным звуком. «Ты должен стать пианистом. К тому же, — добавил Падеревский, а в этом он был высшим авторитетом, — у тебя такие прекрасные волосы». Бауэр начал расспрашивать музыкантов, каким образом он может достичь чего-то в пианизме «с моими музыкальными знаниями и несовершенной техникой». Но впоследствии он утверждал, что Падеревский не имел никакого отношения к его переходу от скрипки к фортепиано. К этому времени Бауэр уже решил, что он никогда не сможет стать великим скрипачом; и хотя он продолжал давать концерты, он стал все больше и больше уделять внимание инструменту, который, в конечном счете, и принес ему мировую известность. Кто был учителем Бауэра? Похоже, что это не известно никому. В своей автобиографии он не упоминает никакого педагога по фортепиапо, и во всех справочниках, где присутствует Бауэр, таких сведений тоже нет. Родители научили его нотной грамоте, и, может быть, Бауэр — то самое чудо: пианист-самоучка.
К 1900 году он уже завоевал известность па этом поприще. Его тонкий музыкальный стиль особенно подходил для камерной музыки, и он часто появлялся в трио с Крейслером и Казальсом, в дуэтах с Тибо, Изаи, Марсиком и Жерарди. Обычно Бауэр предпочитал ансамбли сольным выступлениям. Он считал себя музыкантом, а не артистом, развлекающим публику. При этом, невзирая на трудности, связанные с поздним обращением к фортепиано, его никак нельзя считать технически неполноценным исполнителем. В то же время виртуозность была последним, что его занимало. Характерно, что в 1900 году в Америке он дебютировал ре-минорным Концертом Брамса. Он имел умеренный успех. В более поздние годы Бауэр позволил себе выразить удивление тем слабым впечатлением, которое он произвел; его поездка в Америку, писал он, «произвела на редкость бледное впечатление, учитывая, что гастролер все же имел в Европе признанное положение». Позже он поселился в Америке ив 1919 году основал Бетховенское общество, которое до своего роспуска в 1940 году играло заметную роль в музыкальной жизни Нью-Йорка, представляя камерную музыку великих композиторов.
В Бауэре интересным образом сочетались старый и новый стили игры. В его программах практически не было ерунды; он проявлял интерес к повой музыке и познакомил Америку с основными произведениями Дебюсси и Равеля. Прекрасный музыкант и широко образованный человек, он все исполнял с безупречным вкусом. Но в своем отношении к тексту он был романтиком, и его редакцию фортепианных произведений Шумана можно использовать лишь с крайней осторожностью. Бауэр подробно объяснял, что даже при желании невозможно следовать напечатанным нотам. Он считал, что указания композитора имеют лишь «поверхностное отношение к музыке… Опыт научил меня, что напечатанные пометки обычного композитора лишь иногда оказываются правильными, а его устные комментарии (дополняющие то, что напечатано) почти неизбежно ошибочны… Лично я всегда искал любую возможность проконсультироваться с композитором, прежде чем публично исполнять его произведения, но почерпнуть какую-нибудь пользу из его советов мне удавалось крайне редко». По Бауэру, никто не может в точности знать намерения композитора «на том простом основании, что музыкальная нотация содержит лишь относительные, а не абсолютные указания для исполнения, поэтому она является приближением, которое никакие два человека не смогут интерпретировать совершенно одинаково». Бауэр яростно возражал против «слепого поклонения тексту», считая такой подход бесплодным. В подтверждение своего мнения он рассказывал историю, случившуюся в Париже, когда он был молодым человеком:
Я переворачивал Падеревскому страницы во время репетиции Трио Брамса, которое он должен был исполнять со своими друзьями Горским и Сэлмоном. Возник спор относительно одного diminuendo, которое Падеревский хотел заменить crescendo. «Cela ne va pas , — возразил виолончелист, которого тут же поддержал Горский. — Брамс написал diminuendo во всех трех партиях». У меня в ушах все еще звучит раздраженный ответ Падеревского: «Il ne s\’agit pas de ce qui est écrit. Il s\’agit de l\’effet musical».
Я помню, как подумал тогда, что музыкальный гений, каким был Падеревский, имеет право на свободу, в которой заурядному человеку должно быть отказано. Позже я стал понимать, что заурядный человек, не способный обнаружить музыку, скрывающуюся за напечатанными указаниями, всего лишь… заурядный человек.
Но собственная игра Бауэра, сдержанная и лишенная какой бы то ни было эксцентричности, его продуманные темпы и тонкие интерпретации ставили его в ряд современных пианистов. Вкус и воображение помогали ему адаптировать свой романтизм к духу XX века. Другие этого не делали и терпели поражение.
Англичанин Бауэр был умеренным представителем эклектического романтизма. В его время были и более чистые музыканты-романтики, и в большинстве из них текла славянская кровь. В следующем после урожайного 1873 года, принесшего Рахманинова и Бауэра, родился Иосиф Левин. Он может быть поставлен в ряд великих пианистов всех эпох, хотя никогда не был международной знаменитостью. Он оставил мало записей и мало гастролировал, довольствуясь преподаванием и выступая с сольными концертами значительно реже, чем многие другие пианисты, гораздо менее талантливые.
Соученик Рахманинова по Московской консерватории, Левин занимался у Сафонова и дебютировал концертом Emperor; за дирижерским пультом стоял Антон Рубинштейн. Уже в 1906 году он впервые выступил в Америке. (Это был тот год, когда на сцене только что появился молодой человек по имени Артур Рубинштейн.) Достоинства Левина были быстро замечены. Звук, подобный голосу Венеры, поющей среди звезд; аппарат, безупречный даже в сравнении с пальцами Гофмана и Рахманинова; тонкая музыкальность. Он был современным романтиком, не нуждавшимся в том, чтобы взламывать музыку, дабы ясно представить ее содержание. Даже когда он играл терцовый или октавный (си-минорный) этюды Шопена — а его двойные ноты и октавы были сказочными, — он никогда не старался сделать из музыки эффектное шоу. Наибольшее, что он позволял себе в области внешних эффектов, было исполнение октавных glissando в Вариациях Брамса па тему Паганини prestissimo, pianissimo и staccato. Полагают, что он делал это нервной вибрацией сильно напряженной кисти. В результате получалось quasi glissando, которое звучало совершенно неправдоподобно; пианисты, слышавшие это, изумлялись, а те, кто не слышал, не хотели верить, что такое возможно.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *