Наиболее яркие ученики Лешетицкого

Наиболее яркие ученики ЛешетицкогоНаиболее яркие ученики ЛешетицкогоЛешетицкий скончался в 1915 году, а карьера некоторых его знаменитых питомцев продолжалась вплоть до пятидесятых годов XX века. Что же касается его ранних учеников, то среди них двое привлекали особое внимание — Марк Гамбург и Осип Габрилович. Трудно найти более разных пианистов, чем эти двое. Игра Гамбурга отличалась изысканным стилем, но была технически небрежной, в то время как Габрилович, подобно Джозеффи, обладал отшлифованным, рафинированным пианизмом.
Гамбург появился из России как вундеркинд, который в девять лет уже выступил с концертом в Москве. Это было в 1888 году, а через два года он играл в Лондоне, и Падеревский, слышавший его игру, ссудил его деньгами для занятий у Лешетицкого. Падеревский считал, что у Гамбурга необыкновенный врожденный талант, подобного которому он никогда не встречал. Он всюду говорил об этом, а поскольку слово Падеревского значило много, возбужденные импресарио слетелись на лакомый кусочек, и карьера Гамбурга с самого начала получила мощный импульс. Его венский дебют был достаточно успешным. Случилось так, что заболела Софи Ментер, и в последнюю минуту по предложению Лешетицкого Гамбург заменил ее в исполнении Венгерской фантазии Листа с Берлинским филармоническим оркестром, который тогда гастролировал в Вене. Гамбург блистательно преодолел все трудности, и вечером на банкете Брамс провозгласил тост за «юношу, который играл в сегодняшнем концерте». В тот момент Гамбургу было шестнадцать лет, и почти сразу он начал гастролировать. На протяжении многих лет он пользовался неизменным успехом.
В манере Гамбурга было что-то вулканическое. С полным пренебрежением к такой низменной прозе, как точность игры, он громоздил звучания на звучания. Его записи, которых он сделал много, подчас поразительны. Они передают могучую жизненную силу и взволнованность, которые он привносил в музыку. Но одновременно на слушателя обрушивается множество фальшивых нот, текстовой отсебятины, разорванных пассажей, что делает его игру сегодня неприемлемой.
Габрилович был гораздо более законченным мастером. Хотя его часто называли «поэтом фортепиано», у него было не больше прав на этот титул, чем у любого другого пианиста нашего века. Он обучался в Петербургской консерватории у Рубинштейна, получил его премию в 1894 году, закончил обучение у Лешетицкого (после смерти Рубинштейна) и дебютировал в Берлине в 1896 году. В 1900 году состоялись его первые гастроли в Америке, а с 1904-го по 1918 год он жил в Мюнхене, где был дирижером Konzertverein\’а. Затем он переехал в Соединенные Штаты, в 1921 году получил гражданство и совмещал концертную деятельность с должностью дирижера Детройтского симфонического оркестра до самой своей смерти в 1938 году. Женился он на американке еще в 1906 году. Это была Клара Клеменс, дочь Марка Твена.
Габриловичем восхищались и как человеком, и как музыкантом. Стройный, аристократичный, с гривой волос à la Падерев-ский, с необычайно высоким крылатым воротничком, скрывавшим длинную шею, он сидел за роялем спокойно и скорее уговаривал его, чем ударял. Его игра обладала необычайным богатством оттенков и высшим изяществом. Его звук критики расхваливали с самого начала. Рецензент из Deutsches Volksblatt в Вене в 1906 году писал о Габриловиче: «Поющий звук, pianissimo, подобное тени, и мощь, которая не подавляет». Эти слова отражают главные особенности игры Габриловича; на разные лады их повторяли до бесконечности.
Как и большинство учеников Лешетицкого, он ориентировался на романтический репертуар, но включал в него также много русской музыки, а кроме того, несколько концертов Моцарта, что было необычно для пианистов этой школы. Одним из его пристрастий было играть фортепианные концерты сериями — девятнадцать концертов за четыре вечера. Впервые он сыграл такую серию в 1914 году, периодически повторяя ее до самой смерти. Следуя примеру Рубинштейна, он выступал также с серией исторических программ, но это было лишь в ранний период его карьеры.
Он сделал до обидного мало записей. Самая большая из них — фортепианный Квинтет Шумана, исполненный с квартетом Флонцали (одна запись акустическая, сокращенная, другая — ранняя электрическая — полная). На них мы можем услышать аристократичную игру Габриловича. Характерно, что он был
одним из самых первых среди выдающихся пианистов, кто стал записывать камерную музыку. Вместе с Гарольдом Бауэром он наиграл на пластинку Вальс Аренского для двух фортепиано -более очаровательной фортепианной записи вообще не найти. Габрилович и Бауэр, двое прекрасных музыкантов, начали давать совместные концерты в 1915 году. Они не были первыми в
Америке: Эрнст Хатчесон и Рудольф Ганц еще раньше объединяли свои усилия, когда предоставлялась такая возможность, иногда это делали Розенталь и Джозеффи.
Другие два ученика Лешетицкого, пользовавшиеся известностью на рубеже веков, — это Йозеф Сильвинский и Мартинус Сьевекинг. Сильвинский некоторое время был соперником Падеревского в Англии; действительно, Шоу противопоставил двух поляков и признал, что Сильвинский лучший «техник». «С чисто спортивной точки зрения именно он, а не Падеревский представляет технику Лешетицкого; у него она не искажена, как у Падеревского, собственными приемами; кроме того, будучи для пего естественной, она не звучит жестко и художественно противоречиво, как это часто бывает у Падеревского. Его стальные пальцы всегда гибки: они покидают клавиатуру, оставляя рояль звучащим и неповрежденным». Но впоследствии Дж. Б. Шоу вынужден был указывать на то, что казалось ему недостатками стиля. Сильвинский оставил концертную деятельность в 1918 году и поселился в Варшаве, занявшись преподаванием. В годы его выступлений он особенно славился исполнением Шопена, Шумана и Листа.
Сьевекипга, приехавшего из Амстердама, звали Летучим голландцем. Он был крупным — «скорее дом, чем человек», как писал Гамбург, с руками соответствующей величины. Говорили, что он мог взять чуть ли ни две октавы одной рукой. Сегодня в большинстве справочников даже нет его фамилии, но в свое время он пользовался большим одобрением публики за свою блестящую, сильную и полную воодушевления игру.
Среди наиболее ярких учеников Лешетицкого следует назвать Игнаца Фридмана и Беино Мойсейвича, появившихся примерно в одно время. Фридман был одним из наиболее необычных и оригинальных пианистов века. Он родился в Подгужье в 1882 году и с раннего детства проявил необыкновенную одаренность. В восемь лет он транспонировал фуги Баха с листа. Игнац был феноменом, но при этом совершенно необученным. Когда он пришел к Лешетицкому, маэстро погладил бороду и посоветовал ему найти себе другое занятие. Однако Фридман был настойчив и проучился у Лешетицкого четыре года. Позже он говорил, что Лешетицкий — один из немногих педагогов, которые хорошо знают, когда ученик перестает быть учеником и становится артистом.
Официально карьера Фридмана началась в 1904 году с дебюта в Вене. Он стал очень деятельным пианистом и до своей смерти в 1948 году дал почти три тысячи концертов. У него находилось время и для занятий композицией (более девяноста произведений, в основном для фортепиано), и для издания своей редакции Шопена (изд-во «Брейткопф и Гертель»), а также многих сочинений Шумана и Листа (Universal Edition).
Его стиль был совершенно особенным: в нем соединялись невероятное техническое мастерство, музыкальная свобода (некоторые называли ее эксцентричностью), звук, который буквально парил, и масштабность в сочетании с таким динамическим диапазоном, что мазурки Шопена приобретали эпическое звучание. В молодые годы он подвергался критике за то, что терял контроль и начинал колотить; эти обвинения, вероятно, были справедливы. В его натуре было что-то от Розенталя: при колоссальной технике его иногда могло «заносить». Повзрослев, он добился от своих пальцев полного послушания, и тогда уже все, что он делал, было сделано в соответствии с его замыслом. Он неподражаемо вел мелодическую линию, искусно выделяя ее на фоне аккомпанемента, никогда не позволяя ей проваливаться, поддерживая внимание особенными акцентами или усилением. Он мыслил масштабно и играл так же. Его трактовка «Революционного» этюда Шопена (в записи) великолепна. Передавая порыв, Фридман играет пассажи в левой руке с огромной скоростью, так что ноты почти сливаются перед верхним ми-бемолем. Эффект- необычайно «героический», хотя пуристы, возможно, наморщат нос. Столь же замечательны его записи мазурок Шопена и «Песен без слов» Мендельсона. Опять же он не следует канонам — он истинное дитя поздней романтической эпохи, и его ритмы, акценты и вулканические нарастания, особенно в Шопене, могут оттолкнуть консервативно настроенных слушателей. Но чем больше его узнаешь, тем больше восхищаешься. И кажется, что его запись ми-бемоль-мажорного Ноктюрна Шопена (ор. 55, №2) — самое прекрасное, самое совершенное по своей гармоничности исполнение шопеновского ноктюрна из всех существующих на пластинках. Можно не любить Фридмана, но он был явлением — мощный, необычный, своеобразный пианист, иногда недостаточно аккуратный, но всегда чарующий, фантастичный и дерзкий. Он никогда не был знаменитостью в Америке, подобно Падеревскому, Гофману или Рахманинову, но по своей природной одаренности и пианистическим возможностям он не уступал никому из своих современников.
Мойсейвич, родившийся в Одессе в 1890 году, с 1908-го жил в Англии. В Одессе он получил премию Рубинштейна, когда ему было девять лет, после чего стал учиться у Лешетицкого. Своими концертами он быстро зарекомендовал себя как прекрасный музыкант и «прирожденный» пианист-он играл без напряжения и усилий, словно клавиши были продолжением его пальцев. Мойсейвич был, прежде всего, лириком; он обладал замечательной беглостью и тонкостью исполнения. Рахманинов считал его своим художественным наследником и поражался тем, как Мойсейвич играет его произведения. В поздние годы внушительная техника Мойсейвича несколько ослабла, но чувства, всегда оживлявшие его игру, не потускнели. Подобно большинству учеников Лешетицкого, он являл собой воплощение уходящего романтизма, живое свидетельство того, какой была игра пианистов-роматиков — гибкой, певучей, со вниманием к промежуточным голосам и свободным отношением к тексту. У Мойсейвича свобода никогда не превышала меры благодаря его безупречному музыкальному вкусу.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *