Пианисты из мастерской Листа

Пианисты из мастерской ЛистаПианисты из мастерской ЛистаЕще один из любимых учеников Листа — великолепный Рафаэль Джозеффи. Судя по всему, он был и одним из крупнейших пианистов XIX века. Этот венгр родился в 1852 году, учился у Мошелеса, Рейнеке, Таузига и, наконец, в 1870 — 1871 годах у Листа. Он был само изящество и поэтичность — мастер малых форм, владеющий певучим звуком и тончайшими оттенками pianissimo. Его называли Патти фортепиано. В его игре был и металл, но смягченный, «отпущенный», лишь с острой режущей гранью. Если верить Хыонекеру, то «Джозеффи представляет сегодня [1911 г.] все, что есть изысканного и поэтичного в сфере фортепиано. Его туше оригинально, его приемы неповторимы, виртуоз среди виртуозов; а красота, бархатистость, аристократизм его тона, столь далекие от всякой грубости и резкости, обеспечивают ему исключительное место в мире любителей музыки. В его туше — волшебство, в его звучании ноктюрна Шопена — волшебство и лунный свет, в его исполнении концерта Листа — блеск, подобный метеору. Это редкое сочетание виртуоза и поэта ставит Джозеффи выше уровня «общедоступного пианизма»».
Хьюнекер был известен своими преувеличениями, и, кроме того, он некоторое время был ассистентом Джозеффи; однако он был блестящим критиком и прекрасно знал фортепиано, как и людей. Его заключению вторят все, кто слышал Джозеффи. Должно быть, он действительно был самым гибким и элегантным пианистом, по своей манере напоминающим Пахмана, но с полным контролем и с прекрасной музыкальностью. Значительную часть своей концертной жизни он провел в Америке. После нескольких лет концертирования в Европе он поехал в Штаты, где дебютировал в Нью-Йорке 13 октября 1879 года в Чикеринг-холле. С оркестром под управлением Вальтера Дамроша Джозеффи исполнил ми-минорный Концерт Шопена и ми-бе-моль-мажорпый Листа, чередуя их с сольными пьесами. Затем он отправился в концертную поездку. Бостонский критик утверждал: «Никто из великих артистов (включая Рубинштейна, фон Бюлова, Есипову) не был ближе к абсолютному совершенству в каждом виде техники, в каждом элементе исполнения. Ровность и легкость его гамм и арпеджио; властный, проникающий звук, всегда выразительно соразмерный и оттененный; интенсивность тона (столь отличная от грубости), благодаря которой единственная взятая нота может звучать и звучать…». Это продолжается целую колонку, и в заключение следует вывод: «Общее чувство было таково, что перед нами артист, соединивший в себе все качества совершенного пианиста и не имеющий слабостей или изъянов».
Джозеффи стал жить в Территауне, штат Нью-Йорк. В основном, он занимался преподаванием, как частным образом, так и в Национальной консерватории города Нью-Йорка. В поздние годы он выступал все меньше и меньше. Он говорил, что стареет и что ему все труднее делать то, что раньше давалось без труда. Так что за свою жизнь он дал сравнительно мало концертов. Какая досада, что этот аристократичный художник ничего не записал. Он был, должно быть, князем среди пианистов.
Чем-то напоминал Джозеффи по стилю Артур де Грееф — ученик Листа бельгийского происхождения. Шоу слышал его в Лондоне, и он произвел на него впечатление: «М-р де Грееф — истинный бельгиец: оживленный, блестящий, аккуратный, уверенный, умный, он глубоко счастлив от сознания всего этого. Он одинаково свободно владеет обеими руками и обладает огромным музыкальным талантом помимо изрядной доли чувства и вкуса». Его записи действительно демонстрируют чувствительность и музыкальную культуру.
Другим «художественным продуктом» Листа был Бернгард Ставеигаген, один из его последних учеников (он присутствовал при смерти учителя), прекрасный, серьезный художник. Ганслик называл этого немца совершенным пианистом. К несчастью, он не оставил записей (чтобы быть точным, он, кажется, сделал запись у Патэ, но никто из американских коллекционеров не встречал ее). Фредерик Ламонд, родившийся в Шотландии, считался специалистом по Бетховену и, в отличие от Джозеффи, Рейзенауэра и Ставенгагена, успел оставить большую дискографию. Этот последний из учеников Листа умер в 1948 году. Его записи приводят в замешательство. Что бы трудное он ни играл, например «Немую из Портачи» или даже последнюю часть «Лунной» сонаты, он оказывается ужасно беспомощным. Очевидно, он не обладал хорошей техникой. Но стиль у него был, и его прозрачное исполнение первой части «Лунной», так же как замечательно сделанный ре-бемоль-мажорный Этюд Листа показывают, что если у него не было пальцев, то было, по крайней мере, воображение.
В 1870-е годы у Листа занимался странный Иосиф Вейсс. Некоторые считали его гением, и среди его почитателей был Густав Малер. Альма Малер в биографии своего мужа упоминает Вейсса. Она пишет, что у пианиста был «лысый квадратный череп с единственным пучком волос посередине и карие глаза с треугольными глазницами, которые могли быть только у безумца или гения». В нем было что-то странное, и даже Малер, всегда его поддерживавший, признавал, что Вейсс был слишком эксцентричен, чтобы выступать публично. Кажется, Малер пригласил его играть концерт Моцарта, и репетиция закончилась тем, что Вейсс швырнул ноты под ноги Малеру. Оркестранты подумали, что Малер подвергся нападению, и бросились на Вейсса. Газеты подхватили эту историю, как обычно все раздувая: «Вейсс бьет Малера по голове». Вейсс сделал, по крайней мере, одну запись на диске «Порлофон». Это Двенадцатая рапсодия Листа. Его исполнение — пример худших черт школы Листа: эксцентричное, небрежное, ритмически неустойчивое.
Артур Фридгейм завоевал гораздо лучшую репутацию. Вначале Лист избегал этого выходца из России. Ему не нравилось, как он играет, хотя он вынужден был признать, что Фридгейм обладает индивидуальным стилем. А может быть, проблема была в предыдущем учителе Фридгейма? Он учился в Петербургской консерватории у Антона Рубинштейна; а где-то на подсознательном уровне Лист и Рубинштейн не питали друг к другу любви. Лист изображал скромнягу, и Фридгейму пришлось несколько раз играть ему, чтобы быть принятым в его класс в 1880 году. В итоге Фридгейм так понравился Листу, что тот сделал его своим секретарем.
Фридгейм играл в монументальном, благородном стиле. Кроме того, он так преклонялся перед Der Meister\’ou, что копировал многие его манеры. Бузони, слышавший его в 1883 году, не переставал удивляться:
Поза — это сегодняшнее правило. Здесь есть пианист Фридгейм, ученик Листа, с длинными волосами и лицом суровым и скучающим. Когда он выходит на сцену, то кланяется так, что волосы скрывают его лицо; затем он взмахом головы отбрасывает их назад. Он долго усаживается за рояль и оглядывается, ожидая тишины в зале. Затем он набрасывается па клавиши, «как дикий зверь на жертву», по словам Ганслика. Но забавнее всего наблюдать за ним во время оркестровых tutti. Тогда у него есть возможность продемонстрировать все свои штучки: он разглядывает ногти, изучает аудиторию, запускает руки в волосы или делает другие глупости.
Фридгейм обосновался в Соединенных Штатах в 1915 году. Еще до того как он поселился в Нью-Йорке, его приглашали туда дирижером Нью-йоркского филармонического оркестра. Ему предлагали это место в 1898-м и еще раз в 1911 году. Он был хорошим дирижером, но предпочитал фортепиано. Около 1912 года он сделал три записи для Columbia Records. Их нельзя назвать выдающимися, а одна из них просто курьезна: в похоронном марше Шопена Фридгейм доигрывает до конца трио и па этом кончает, записав только две трети этой части, поскольку на пластинке больше не было места. На записях его исполнение напоминает игру Конрада Ансорга, учившегося у Листа в 1885-м и 1886 годах. Оба пианиста играли тяжеловато и технически не слишком аккуратно.
Два других знаменитых ученика Листа, которые тоже поселились в Америке, — это Александр Зилоти и Константин фон Штернберг. Зилоти вышел из Московской консерватории, где он занимался у Николая Рубинштейна по фортепиано и у Чайковского — по композиции. У Листа он пробыл с 1883-го по 1886 год. Затем он вернулся в Москву и стал профессором Консерватории. Среди его учеников был его младший кузен, Сергей Рахманинов. В 1890 году Зилоти покинул Консерваторию, чтобы стать концертантом. Он жил в Германии, а в 1922 году переехал в Соединенные Штаты. С 1924-го по 1944 год он преподавал в Джульярдской школе в Нью-Йорке. Умер Зилоти в 1945-м, в возрасте восьмидесяти двух лет.
У него была огромная рука, и его ученики еще рассказывают, как он играл левой рукой октавы в ля-бемоль-мажорном Полонезе Шопена с аппликатурой 2-3-4-5. Зилоти не оставил записей и мало играл на публике. Его стиль описывали как сочетание энергии и утонченности, опирающееся на прекрасную технику.
Штернберг тоже был русским. Он учился у Мошелеса, переключился на дирижирование и добился большого успеха, после чего вернулся к фортепиано и поехал учиться к Листу. В 1888 году он стал американским гражданином, жил сначала в Атланте, а затем в Филадельфии. По общему мнению, он был прекрасным пианистом; кроме того, он был умницей и писал тонкие статьи по музыке и эстетике в различных американских изданиях.
Последний из главных учеников Листа, кого мы затронем, был Хосе Виана да Мотта, португальский пианист, скончавшийся 1 июня 1948 года в Лиссабоне. Большую часть своей жизни да Мотта занимался различной деятельностью на поприще музыки именно в Португалии. В тех редких случаях, когда он давал концерты, слушатели приходили в восторг. Ученый, авторитетный редактор, музыкальный эссеист, композитор, близкий друг и коллега Бузони, да Мотта был превосходным человеком и превосходным музыкантом. Под конец жизни он сделал несколько записей, в которых чувствуется благородство стиля.
Есть ли что-нибудь общее у всех этих учеников Листа? Думая о таких разных пианистах, как Ламонд и Розенталь, как Зауэр и Фридгейм, Джозеффи и Рейзенауэр, или, коли на то пошло, как фон Бюлов и Таузиг, можно сомневаться в этом. В конце концов. Лист не основал школы и воздействовал более всего вдохновляющей силой своей личности. Большинство его питомцев владели формой, звуком и были романтиками. Но это же можно сказать и об учениках Лешетицкого. Ясно лишь, что Лист был величайшим пианистом-романтиком, и его ученики тем или иным способом впитали этот романтизм, воплощением которого он являлся. Нормы романтизма — это внимание к звуку, изрядная доля бравуры, свобода во фразировке и в ритме (неконтролируемая у некоторых учеников, но чудесная у таких, как Розенталь, де Грееф, Зауэр и наверняка Джозеффи) и, пожалуй, убежденность в том, что фортепиано и пианист стоят на первом месте, а музыка — на втором. Но как таковой фортепианной школы Листа никогда не существовало. Молодежь, побывав у него в учениках, разбредалась своими путями, чтобы играть по своим собственным вкусам и правилам, как это делают все студенты всех педагогов от начала времен.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *