Антон Рубинштейн

Антон РубинштейнАнтон РубинштейнОн был похож на Бетховена и играл, как Бетховен, рождая вулканические извержения звуков и не всегда заботясь о деталях. Фальшивые ноты, порванные струны — все это было не важно. Слушатели шли домой как пьяные, чувствуя, что они столкнулись с какой-то природной силой. Этот русский с толстыми грубыми руками был самой стихией, и по общему признанию — величайшим пианистом после Листа. Его сходство с Бетховеном шло ему на пользу как психологический фактор. Люди задавались вопросом, не было ли у Бетховена незаконного ребенка? Не прикрытие ли русская; родина Антона Рубинштейна? Может быть, он — инкарнация Бетховена? Возможно, никто не относился слишком серьезно к этим слухам, но сходство было, и Лист называл Рубинштейна Ван Второй. Мошелес, который близко знал Бетховена, увидев молодого русского, был поражен сходством. «Черты Рубинштейна, его короткие непокорные волосы напоминают мне Бетховена». Сам Рубинштейн никогда не старался сыграть на этом сходстве, но, с другой стороны, и не препятствовал подобным толкам.
Он учился в Москве у Александра Виллуана и в девятилетнем возрасте, в 1839 году, дал свой первый концерт. Виллуан взял его в Париж. В те дни Рубинштейн подражал Листу — его положению рук, стараясь поднимать их так высоко, как только возможно, его манере отбрасывать волосы. Рубинштейн был не единственным пианистом столь юного возраста (десять лет), разъезжавшим в те годы по Европе. В своей автобиографии он вспоминает, что в 40-х годах вундеркинды были в большой моде. Он упоминает Софи Борер, Карла Фильча, «англичанина Пальмера, девочек — двух сестер — Марию и Терезу Миланолло, скрипачек». Рубинштейн произвел впечатление. Даже в тринадцать лет у него уже был «мощный удар как правой, так и левой», результатом которого нередко бывали порванные струны. В Берлине он брал уроки у Зигфрида Дена, затем дал несколько концертов в Вене, где оставался до 1846 года.
По некоторым книгам можно составить впечатление, что он занимался у Листа, но это неверно. Он входил в окружение Листа и мог позаимствовать там что-то, но учеником Листа он никогда не был. В 1846 году Рубинштейн играл ему, надеясь, что Лист будет с ним заниматься, но Лист отказался. Он довольно холодно сказал, что талантливый человек должен достигать всего сам. И это столь великодушный всегда Лист! Единственный случай, когда он отказал блестящему таланту. Почуял ли он опасного соперника? Или что-то ему не понравилось в шестнадцатилетнем юноше? Сильные личности бывают несовместимы. Рубинштейн в это время жил в крайней бедности, и Лист ничем не помог ему. Должно быть, прием, оказанный ему Листом, глубоко ранил Рубинштейна. В позднейшие годы отношения между ними были вполне дружественными, по крайней мере, внешне, но в своей автобиографии Рубинштейн все-таки отпускает несколько колкостей. Он описывает свои мытарства в Вене и безразличие Листа. «Месяц или два он обо мне ничего не знал и не слыхал.
Вдруг как-то днем он является ко мне. Один он ведь никогда не приходил, всегда являлся с целым двором» . И далее, описывая другую свою встречу с Листом в 1871 году, он рассказывает: «Я встретил его как старого друга, и мы были очень близки. Я слишком хорошо знал, что у него есть и комедианство, и много напыщенности. Все это я знал и вместе с тем почитал его как одного из самых высокодаровитых людей, но как исполнителя, а не как сочинителя».
Так что у Рубинштейна никогда не было знаменитых учителей. Он попеременно то давал концерты, то учился. В 1854 году он начал четырехлетнее турне по Европе, прервав его продолжительной остановкой в Париже. У него был там хороший друг Сен-Сане, и некоторое время они оставались неразлучны. Сен-Санс дирижировал оркестром, когда Рубинштейн солировал, и наоборот. Когда они не сотрудничали в публичных выступлениях, то играли дома в четыре руки. «Мы играли музыку с упоением, просто ради удовольствия», — писал много лет спустя Сен-Санс. В своих воспоминаниях француз посмеивается над тем впечатлением, которое они производили в Париже: он — хрупкий, стройный денди с изысканными манерами, своей бледностью напоминавший чахоточного, и Рубинштейн — косматый, гривастый, небрежный, атлетически сильный. Гений Рубинштейна, его глубокая музыкальность производили впечатление и на других музыкантов, кроме Сен-Саиса. Рубинштейн был искусен и в импровизации, жанре, уже сходящем со сцены. Карл Гольдмарк рассказывает о вечере, на котором Рубинштейн сел за фортепиано и импровизировал на тему, взятую из последней части Восьмой симфонии Бетховена:
Он провел ее контрапунктом в басу, затем как канон, потом сделал из нее четырехголосную фугу, после чего трансформировал ее в нежную песню. Потом он вернулся к ее первоначальной форме и превратил ее в веселый венский вальс, своеобразно гармонизовав, и, наконец, рассыпался каскадом блестящих пассажей, настоящей бурей звуков, среди которых тема оставалась явственно слышимой. Это было великолепно.
К этому времени исполнение Рубинштейна обрело те качества, которые оно сохраняло впоследствии, — необыкновенный размах и мужественность, глубокий звук и техническое великолепие, в котором, правда, разного рода небрежности слишком часто заявляли о себе. В увлечении он не заботился о том, сколько фальшивых нот «попадало под рояль и корчилось на земле». Поэтому академичные, «прилизанные» пианисты, особенно принадлежащие к немецкой школе, недоумевали, из-за чего такой ажиотаж. Уильям Мэйсон сообщал, что в быстрых пассажах Рубинштейн мог потерять контроль так, что пальцы его неслись и он комкал кульминацию. Геллер в письме к Халле в 1862 году был безжалостен:
Что за преувеличенное внимание к малозначащим потам и что за небрежение важными пассажами! От этих проворных и сильных пальцев, которым нечего сказать, чувствуешь скуку, подобно цирковому слону, которому дают пустую салатную миску.
И Клара Шуман, естественно, была столь же язвительна. Ее реакция на услышанное в 1857 году Трио до минор Мендельсона с участием Рубинштейна была такова: «Он так его выколачивал, что я едва сдерживалась… он часто совершенно подавлял скрипку и виолончель, так что я их совсем не слышала…». Через несколько лет Клара присутствовала на его концерте в Бреслау. Свое неодобрение она отметила в дневнике: «Я была в ярости -ведь он вообще больше не играет. Это либо совершенно дикий шум, либо шепот на левой педали. И аудитория, считающая себя культурной, терпит такое исполнение». Даже Эми Фэй, «ветерок из Америки», была травмирована громыханием Рубинштейна. Она слушала в его исполнении «потрясающую вещь Шуберта» — предположительно фантазию «Скиталец», — и его игра вызвала у нее такую жуткую головную боль, что остаток концерта был испорчен.
В нем чувствуется могучий дух, исключительная поэтичность и оригинальность, но для целого концерта его слишком много. Подавайте мне Рубинштейна с немногими пьесами, но на целый вечер — Таузига. Рубинштейн не заботится о пропущенных нотах — лишь бы донести до слушателя свою концепцию и сделать ее достаточно яркой. Таузиг берет все ноты с железной точностью, и, возможно, само это совершенство делает его игру несколько холодноватой. Рубинштейн играл «Лесного царя» Шуберта в переложении Листа восхитительно. В тех местах, где ребенок пугается, рояль от движений его рук словно дрожал в ужасе. Эти звуки заставляли буквально оцепенеть.
Те же, кого больше интересовал дух, нежели чистое мастерство, находили много поводов для восхищения. Немецкий критик Рельштаб называл его Геркулесом фортепиано, Юпитером Всезвучным. Педантичному фон Бюлову он представлялся Микеланджело музыки. Общее мнение выразил Ганслик в статье 1884 года. Вначале он жалуется на чрезмерную длительность рубин-штейновских программ — более трех часов и двадцати произведений, включая три сонаты (фа-диез минор Шумана, ре минор Бетховена и его же ор. 101, ля мажор). Но, тем не менее, исполнение доставило удовольствие благодаря своей эмоциональности. «Его здоровая и уверенная чувственность увлекала слушателей своей освежающей искренностью». Достоинства Рубинштейна, писал Ганслик, коренятся в его «неиссякаемой жизненной энергии и природной свежести. Отсюда же проистекают и недостатки, порождаемые его щедрым, но подчас необузданным и своевольным талантом». Ганслик кончает статью изящной фигурой: «Да, он играет, как бог, и мы простим ему, если время от времени он, подобно Юпитеру, превращается в быка». И действительно, большинству слушателей его фальшивые ноты были не важны. Рафаэль Джозеффи сравнивал его звук с «золотой валторной», а Хыонекер писал, что его мощь и страстность не знали себе равных.
Но Рубинштейн мог играть тонко и нежно, если хотел. Все соглашались с тем, что мало кто из пианистов мог демонстрировать большую легкость, изящество и тонкость. Но проявлял он эти качества не часто. Он рано понял, что люди платят деньги за его громовые раскаты, а не за легкое постукивание дождевых капель. От него ждали этих раскатов, и он гремел ими. Программы его концертов, подобно его стилю, были достойны Гаргантюа. Рубинштейн обладал железным здоровьем, колоссальным репертуаром и, вплоть до пятидесяти с лишним лет, столь же неисчерпаемой памятью. Позже он стал забывать текст и был вынужден играть по нотам. Если он играл на память, то результат, скорее всего, бывал огорчителен. Падеревский слушал его поздние исполнения и вспоминает, как великолепные моменты сменялись путаницей и хаосом, вызванными ошибками памяти.
Но даже в последние годы его программы были необычайно длинны. Его знаменитые циклы исторических концертов состояли из семи программ, охватывающих всю историю фортепианной музыки, и каждая из них была огромна. Например, вторая программа цикла включала восемь сонат Бетховена — «Лунную», ре минор (ор. 31), Waldstein, «Аппассионату», ми минор (ор. 90), ля мажор(ор. 101), ми мажор (ор. 109) и до минор (op. 111). Четвертая программа, посвященная Шуману, включала Фантазию до мажор, «Крейслериану», Симфонические этюды, Сонату фа-диез минор, набор коротких пьес и «Карнавал». Сюда не вошли бисы, которые он щедро играл на каждом концерте. Более того, он исполнял все повторения, указанные композиторами, и не делал этого только в музыке Баха и Генделя. Своим ученикам он объяснял, что у этих двоих знаки повторений не обязательны, но у Гайдна, Моцарта и Бетховена повторения «являются составной частью формы. Пропуск их есть lèse-majesté >>. (Трудно понять, почему повторения у Моцарта и Бетховена формообразующие, а у Баха и Генделя — пет; таков уж XIX век.) Рубинштейн был совершенно неутомим; публика так стимулировала работу его надпочечников, что адреналин превращал его в супермена. Артур Фридгейм сообщает, что однажды он был на концерте Рубинштейна и тот «сыграл на бис сначала Сонату Шопена си-бемоль минор, а потом семь «Характеристических пьес» Шумана [Фридгейм имел в виду Мендельсона]. Щедрость Старого Льва вызвала у публики крики восхищения».
Естественно, его манила Америка. Фирма Стейнвей пригласила Рубинштейна на турне по всей стране в сезон 1872-1873, и было заключено несколько предусмотрительных соглашений. Рубинштейн подчеркивал, что он не должен играть в открытых пивных, а также в южных штатах (в конце концов, он все-таки играл на Юге). Он просил много денег и требовал их выплаты золотом, так как не доверял американским бумажным деньгам и банкам. Все было улажено, и Рубинштейн вместе со скрипачом Генриком Венявским (участвовавшим в гастролях наряду с группой инструменталистов и певцов) высадились в Соединенных Штатах. Контракт предусматривал двести концертов по двести долларов за концерт, и Рубинштейн выполнил все. Он пробыл в Америке 239 дней и дал 215 концертов. В завершение он сыграл в Нью-Йорке семь прощальных концертов за десять дней. Это были его знаменитые исторические программы, и он сыграл бы их за восемь дней, если бы ему не пришлось 21 мая прервать цикл ради сольного концерта в Бостоне. 24 мая 1873 года он отплыл в Европу. Рубинштейн был железный человек, но даже он чувствовал усталость:
Ну уж и не дай Бог никогда поступать в такую кабалу! Здесь нет места искусству: это чисто фабричная работа. Артист теряет свое достоинство: деньги — и больше ничего…
В течение восьми месяцев мы объехали Соединенные Штаты вплоть до Нового Орлеана, дальше не были. За это время я двести пятнадцать раз выходил на эстраду в разных городах… [Часто приходилось нам давать по два-три концерта в день, переезжая из города в город] Публики всегда было много. Но повторяю, какая ужасная вещь было это путешествие. Я был собой все время очень недоволен и кончил тем, что стал презирать искусство, себя и человечество. Столько раз впоследствии мне предлагали полмиллиона марок за поездку в Америку. Ни за что туда не поеду!..
Венявский был очень больным человеком. В бытность свою в оркестре Большого театра в Петербурге он часто не являлся на работу по слабости здоровья: раз придет, десять раз пропустит. А тут, в Америке, контракт. Не явился — плати 1000 франков. Так, верите ли, за восемь месяцев он ни разу не болел…
Заработок в Америке положил основание моему материальному обеспечению… Как только получил после Америки капитал, сейчас же приобрел дачу в Петергофе.
Итак, все окончилось счастливо. Но гастроли были кошмаром, в котором нервы были на пределе, а психологическая напряженность — высока. Через некоторое время после начала тура Рубинштейн просто перестал разговаривать с Венявским. Чувства были взаимными, так как Венявскому досталось второе место на афишах, чем он был обижен. Оставляя в стороне весь этот накал страстей, следует признать, что Рубинштейн оказал огромное влияние на Америку. Столь могучая артистическая личность и подобная манера игры были незнакомы Новому Свету. Такого внимания, какое пресса уделяла Рубинштейну, не удостаивался более никто до самого приезда Падеревского в 1891 году. Любопытной деталью было описание рук Рубинштейна, данное миссис Уильям Шервуд, женой выдающегося американского пианиста. Она писала, что его пальцы были короткими и толстыми в основании, сильно суживающимися к концу, и что «его ногти были как кусочки розовой эмали, погруженные в бархатные подушечки». (У него были громадные руки. Иосиф Гофман писал, что мизинец Рубинштейна «был толщиной с мой большой палец — подумать только! На концах его пальцы были квадратными, с подушечкой. Это была потрясающая рука».) Существует рассказ Джорджа Бэгби «Простак Браун слушает Руби». Рубинштейна называли Руби, как позже Падеревский был сокращен до Падди, а британская королева звалась Лиззи. По всей Америке люди смеялись над переживаниями Простака на концерте Рубинштейна:
Кроме шуток, это было столпотворение! Он задействовал свой правый фланг, задействовал левый, он задействовал центр и резервы… Он пустил в ход пушки — батареи и разрозненные орудия, палившие ядрами, минами, дробью, шрапнелью, картечью, бомбами — всем сразу. Здание тряслось, огни плясали, стены осыпались, потолок раскололся, пол качался — небеса и твердь земная, Творение, бататы, Моисей, слава, десятипенсовые гвозди, Самсон у столбов филистимских — бабах!!!…
С этим «бабах!» он взлетел в воздух и приземлился на колени, на пальцы, на ноги, на локти и на нос, вдарив одним махом по каждой несчастной клавише на этом рояле.
…Ничего больше не помню в тот вечер.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *