Карл Таузиг

Карл ТаузигКарл Таузиг50 — 60-е годы XIX века были свидетелями того, как многочисленные питомцы Листа стали наводнять мир. Как педагог Лист притягивал к себе сильнее, чем кто-либо другой в Европе. Пианисты могли начинать свои занятия с другими учителями — Лист не брал начинающих и косо смотрел на маленьких вундеркиндов, но как только подготовительная работа завершалась, они стремились попасть по возможности ближе к старому маэстро. Среди этих других учителей, обеспечивавших начальную подготовку, самыми известными были Теодор Куллак и Карл Рейнеке. Куллак, ученик Черни, начинал как виртуоз и в 1846 году занимал в Пруссии должность придворного пианиста. Однако он оставил эту деятельность, чтобы вместе с Юлиусом Стерном и Адольфом Бернхардом Марксом основать Берлинскую Музыкальную школу, более известную как консерватория Штерна. Спустя пять лет Куллак ушел из консерватории и основал свою собственную Новую Академию музыки. Через его руки прошло (на пути к Листу) множество первоклассных талантов. Куллак написал большое количество теоретических сочинений, а его октавные этюды до сих пор в ходу. Он был умелым и любящим свое дело педагогом: к ученикам он относился мягко и терпеливо. Как пианист он являл собой пример элегантной школы Тальберга.
Рейнеке, преподававший в Лейпцигской консерватории, считался прекрасным исполнителем Моцарта и представлял консервативное направление, выступавшее против «Музыки Будущего». Он настаивал на фиксированном и спокойном положении рук и даже практиковал занятия учеников с монеткой на тыльной стороне кисти, в духе Клементи. Он был хорошим скрипачом и дирижером, а также плодовитым композитором. Пианисты до сих пор играют его каденции к концертам Моцарта и Бетховена. Еще один крупный педагог той эпохи — это Карл Клиндворт. Он учился у Листа, четырнадцать лет жил в Лондоне, а в 1868 году уехал в Россию, где стал профессором Московской консерватории. Именно там он издал свои знаменитые переложения опер Вагнера. Его редакция произведений Шопена используется уже много лет и все еще не потеряла своей ценности. В 1882 году он переехал в Берлин и основал там фортепианную школу, в 1893 году закрыл ее и удалился в Потсдам, где преподавал частным образом.
Но именно у Листа многие ведущие пианисты века получили окончательную шлифовку. Они стекались к нему из Англии и Франции, из Германии и Италии, из России, Скандинавских стран и Америки, обгоняя друг друга в стремлении занять место подле Der Meister\’ а. К 1860-м годам «фабрика» Листа выпускала пианистов в массовом порядке. Лист никогда не был «профессором», его занятия заключались в советах и демонстрациях. От самого ученика — его способностей и его подготовки — зависело, что он усвоит из этих уроков. Лист никогда не учреждал «школы» как таковой, но из его классов в Веймаре, Риме и Будапеште вышло много настоящих талантов.
Фон Бюлов был одним из наиболее значительных среди ранних учеников Листа, но самым выдающимся в пианистическом отношении был Карл Таузиг, умерший в 1871 году в возрасте тридцати лет. Таузиг — феноменальный пианист, которого считали равным Листу, а Рубинштейн называл «непогрешимым»; он владел всей известной в то время фортепианной литературой. Сам Лист не возражал против таких оценок Таузига. Он с восхищением говорил о руках молодого человека, сделанных словно из бронзы и алмазов (tes mains de bronze et des diamants), и сказал, что Таузиг будет продолжателем его собственной (Листа) традиции. Никогда, говорил Лист, к нему не попадал такой талант. Когда он впервые услышал мальчика, то написал восторженное письмо своей подруге Сайн-Витгенштейн: «Ко мне пришел маленький пианист-вундеркинд из Варшавы, по фамилии Таузиг… Возможно, он пробудет год или два в Веймаре. Это поразительно одаренный ребенок, слушать его — наслаждение. Он все играет наизусть, сочиняет (совсем недурно), и, на мой взгляд, ему суждено очень быстро прославиться». Это письмо датировано 21 июля 1855 года.
Когда Карла впервые привели к Листу, тот не захотел его слушать, говоря, что не интересуется вундеркиндами. Но отец мальчика незаметно усадил сына за инструмент. Петер Корнелиус, композитор, хорошо известный в кругу Листа и Вагнера, присутствовал при этом и рассказывает, что когда Таузиг начал играть, Лист был буквально поражен. «Парень, -рассказывает Корнелиус, — был сущий чертенок. Он набросился на ля-бемоль-мажорный Полонез Шопена и ошеломил нас своими октавами». Позже этот Полонез был особым коньком Таузига. Он объяснял фон Ленцу:
«Я говорил вам, что это моя особенность… Левая рука у меня так устроена, что она сама собой пробегает по этим четырем нотам: ми, ре-диез, до-диез, си — это своего рода lusus naturae » (Улыбается.) «Я могу играть так сколько угодно, это меня не утомляет, это написано для меня. Сыграйте эти октавы двумя руками — у вас не получится так громко». Я попробовал. «Вот, вот! очень хорошо, но не так громко, как у меня, а после нескольких тактов вы устанете — вот вам и октавы! Не думаю, что кто-нибудь еще может сыграть их так, как я, — но мало кто это понимает! Это стук копыт легкой польской кавалерии!»
Возможно, это было обычным для фон Ленца преувеличением, но он называл Таузига живым воплощением Шопен: «Он играл, как Шопен, чувствовал, как Шопен, и он был Шопеном за фортепиано». Поскольку фон Ленд хорошо знал Шопена, к его замечанию следует прислушаться; правда, большинство не согласилось бы с ним. Во-первых, Таузиг был гораздо более «героическим» пианистом, чем Шопен. Во-вторых, он был интерпретатором, исполнявшим музыку других композиторов, что Шопен делал крайне редко. Большинство пианистов и критиков тех дней сходятся в том, что Таузиг довел чистую виртуозность до уровня, который сам Лист мог только представить. Причем манера его игры была прямо противоположной манере Листа. Если Лист внешне был весь пышность, красочность, экспрессия, то Таузиг стремился достичь всех своих невероятных эффектов при максимальной скупости движений. Подобно Тальбергу он гордился своей неподвижной посадкой за фортепиано и терпеть не мог то, что он называл Spektakel. Его непогрешимые пальцы могли творить чудеса, но единственным признаком усилий оставалось едва заметное напряжение в одном из уголков рта.
Он был невысок, с горящими глазами, почти так же деспотичен, как фон Бюлов, и так же вспыльчив, как он. В Берлине он давал уроки, и Эми Фэй описывает один из них. Она приготовила Скерцо Шопена; Таузиг стоял над ней и издавал «ободряющие» возгласы: «Кошмарно! Отвратительно! Ужасно! Боже! Боже!» В его представлении урок заключался в том, чтобы, отстранив ученика, сыграть пассаж самому и велеть ему сделать то же самое. Эми Фэй в таких случаях всякий раз испытывала чувство как будто ее «просили концом мокрой спички изобразить вспышку разветвленной молнии». Таузиг ненавидел преподавание и всеми силами избегал его, наведываясь в свой класс только в свободные от концертов моменты.
Он был не только пианистом-виртуозом, но и разносторонним музыкантом. К тому же он продолжал занятия философией и естественными науками. У него даже нашлось время для женитьбы (на пианистке Жозефине Рабели; брак, впрочем, оказался непродолжительным). Им восхищался Вагнер, и Таузиг сделал несколько фортепианных переложений его опер. Его собственная музыка и транскрипции уже вышли из репертуара, хотя знаменитое переложение органной Токкаты и Фуги ре минор Баха можно услышать и до сих пор. Пятьдесят лет назад было бы против правил не начать сольный концерт с этого произведения. У Таузига есть также очаровательные и эффектные переложения нескольких вальсов Штрауса. Может быть, настанет день, когда «Man lebt nur einmal» снова обретет популярность? (Рахманинов, кстати, сделал потрясающую запись этого вальса.) Или его фантастическая переработка веберовского «Приглашения»?
Для своих учеников и для широкой публики Таузиг был загадкой. Реакция Эми Фэй на известие о его смерти от тифа может дать представление о том, что он значил в глазах большинства людей:
Разве это не ужасно, что ему суждено было умереть столь молодым? Такому великому артисту! Я не могу с этим смириться… прошлой зимой он играл в Берлине только два раза. Это был странный характер — совершенный мизантроп. Никто близко не знал его. Последний период своей жизни он провел в строгом уединении, предаваясь глубокой меланхолии… Он был переутомлен, а его нервная система была совершенно расстроена еще задолго до болезни. Он говорил прошедшей зимой, что сама мысль о публичных выступлениях для него невыносима: объявив в прессе о четырех своих концертах, он отменил их под предлогом нездоровья. Он думал поехать в Италию и провести там зиму. Но, доехав до Неаполя, он сказал себе: «Nein, hier bleibst du nicht» (Нет, ты здесь не останешься) — и повернул обратно, в Берлин. Похоже, он сам не знал, чего хочет; его странный дух был стеснен, измучен, враждебен миру…
Бог знает, что вышло бы из него. Уже в 1864 году Брамс чувствовал буквально благоговейный страх перед его талантом. В письме к Кларе Шуман он рассказывал, что будет играть свою сонату для двух фортепиано (позже переработанную в ре-минорный Концерт) с Таузигом. «Это удивит тебя больше всего, потому что я думаю, у тебя сложится ужасное мнение о Таузиге». Брамс знал свою Клару. «Но он в самом деле замечательный юноша, многообещающий пианист, и насколько это только возможно, постоянно совершенствуется». Нет сомнения, что Таузиг находился в процессе роста, и этот рост наблюдали его современники. Когда Гаислик впервые услышал Таузига, то был недоволен его манерой «стучать по клавишам… Он может с такой силой ударять по единственной ноте, что рояль буквально стонет». Но через несколько лет он был вынужден изменить свое мнение и признать, что Таузиг выработал гораздо более законченный стиль. Иоахим, надежный судья, в 1866 году выступал вместе с Таузигом и, обычно сдержанный, на этот раз ударился в преувеличения, описывая пианиста. «Таузиг, — категорически заявил он, — величайший из всех выступающих ныне пианистов. Его игра красочна и обаятельна, репертуар обширен, всякого рода шарлатанство совершенно отсутствует, короче, почти сверхъестественное совершенство для человека, которому только двадцать четыре года». (На самом деле в то время Таузигу было двадцать шесть.)
Вероятно, можно утверждать, что при жизни Таузиг не имел себе равных. В нем сочетались сила и красочность Листа с интеллектуальностью фон Бюлова. Хьюнекер говорит, что он владел pianissimo Джозеффи, певучестью Тальберга и всесокрушающей мощью Рубинштейна. Оставаясь спокойным, Таузиг мог привести аудиторию в экстаз. Он владел высочайшей в мире виртуозностью, и одна из его инноваций, не сохранившаяся в наш строгий век, заключалась в том, что он играл унисоны prestissimo в конце ми-минорного Концерта Шопена ломаными октавами. Когда он это сыграл, сами музыканты разразились сумасшедшими аплодисментами, а дирижер так стучал палочкой по пюпитру, что она сломалась. Таузиг был идеальный пианист, сочетавший точность и строгость с музыкальностью. На его смерть фон Бюлов написал статью, полную таких слов, как «величайший… золотой… концентрация чувств… Перед нами вся история пианизма, от самого начала до наших дней».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *