Заметки пианиста

Заметки пианистаЗаметки пианистаМногие годы Готчок вел на французском языке дневник, который уже посмертно был переведен и издан в 1881 году его сестрами под названием «Заметки пианиста». Это замечательная книга, и лучших впечатлений о гражданской войне трудно найти. «Заметки» посвящены далеко не только музыке. Они полны наблюдений над американским образом жизни, сделанных остроумным и совершенно «цивильным» горожанином. Готчок обладал глазом журналиста и хорошим литературным слогом. Невозможно удержаться, чтобы не привести некоторое количество цитат из его книги.
Сент-Луис, столицу штата Миссури, населяют двести тысяч жителей. Скучный, утомительный город… Меня представили старому немцу, музыканту с взлохмаченной головой, всклокоченной бородой, со сложением медведя и учтивостью кабана, окруженного сворой гончих. Мне знаком этот тип, его можно встретить повсюду. Со временем все эти неизвестные знаменитости поймут, что пренебрежение к своей внешности — всего лишь неловкое подражание неприветливым и мизантропическим манерам великого боннского симфониста… Кстати, мыло вполне совместимо с гениальностью, и ныне можно считать доказанным, что ежедневное использование расчески не оказывает никакого вредного влияния на лобные доли мозга.

***
Они беспокоятся, что конфедераты, перейдя в наступление, планируют марш на Вашингтон. Плохи мои дела -ведь через два дня у меня там концерт. Я прекрасно знаю, как собрать полный зал, но это опасно. Должно было быть объявлено, что я буду играть мою пьесу под названием L\’Union [«Союз»] и вариации на тему Dixie !y Land [«Южные штаты»]. В первую я бы включил Yankee Doodle и Hail Columbia. Вторая — это песня негров Юга, которую конфедераты после начала войны сделали национальным гимном. Именно под музыку Dixie\’s Land войска Борегара всегда атаковали солдат северян. Умы людей сейчас в таком состоянии, что зал будет полон приверженцев обеих сторон, пришедших специально, чтобы побуянить. Но мне надо заработать три-четыре тысячи долларов. Правда, в потасовке я могу оказаться первым, кого придушат.

***
Президент Линкольн — это тип американца Запада. Его облик плохо отвечает идее национального вождя. Высокий, худой, спина сгорблена, грудь впалая, руки слишком длинные, ноги, как у журавля, с огромными ступнями; благодаря длинному костяку с непропорциональными суставами у него вид виноградной лозы, на которую напялили одежду; все это делает его гротескным и странным, что неприятно поражало бы нас, если бы не его высокий лоб и выражение доброты и какого-то прямодушия на лице, которые заставляют забыть о его наружности.

***
Я уверен, что какой-нибудь ученый однажды откроет, что время — это флюид, который растягивается или сокращается в зависимости от окружающей духовной атмосферы. Никто не заставит меня поверить, например, что [воскресенье в] Элмайре состоит из таких же двенадцати часов, как и другие дни недели.

***
Черт заберет того поэта, кто распевает о прелестях жизни артиста.

***
Позорный концерт [в Адриане, Мичиган]. Семьдесят восемь долларов!! Народ говорит, что предпочитает «хорошее негритянское шоу». Они разъярены ценой за вход -один доллар… Вход — целый доллар! — это общая тема. Все ее обсуждают, и странно, с такой злобой, словно одно только указание цены на афише может вытащить этот доллар у них из кармана.

***
Нью-Джерси — самое скверное место для концертов, не считая Центральной Африки.

***
Приехал в гостиницу в полдевятого, торопливо выпил чашку скверного чая — и бегом за дело. На обед — селедка; девять часов в поезде! и, несмотря на все это, вас ждут пятьсот человек, заплативших за те два часа поэзии, страсти и вдохновения, которые вы должны им выдать. Признаюсь по секрету, что в этот вечер они будут обмануты.

***
Меня познакомили с представительницей общества миссис Блумер, основанного этой поборницей прав женщин. В Соединенных Штатах много женщин юристов и докторов. Я поверю в женщин, которые требуют равноправия, только если встречу среди них молодую и хорошенькую.

***
Я постоянно поражаюсь скорости, с которой развиваются музыкальные вкусы в Соединенных Штатах. Когда я вернулся из Европы, я все время сокрушался, что публику интересуют исключительно сентиментальные пьесы; публика была равнодушна, и чтобы ее заинтересовать, надо было чем-то ее поразить: грандиозные темпы, tours deforce и громкость игры единственные были в состоянии если не доставить удовольствие, то хотя бы удержать внимание. Я был первым американским пианистом — не в смысле художественной ценности, но по времени. До меня не существовала практика фортепианных концертов, кроме как по особым случаям, когда, например, из Европы приезжала знаменитость покрасоваться перед публикой, а публика, движимая скорее любопытством и модой, чем вкусом, считала своим долгом посмотреть на «льва». Теперь такие концерты — хроническое явление, они просто превратились в эпидемию; как всем хорошим, ими злоупотребляют. Ничего не могу поделать, но чувствую гордость за тот вклад, который я своими скромными силами внес в распространение музыки в нашей стране.
Готчок действительно по-своему способствовал поднятию уровня музыкальной жизни в Америке. До его возвращения в 1854 году сольные фортепианные концерты относились, скорее, к классу развлечений, наподобие тех, которые устраивал некий Воловский, который играл одновременно на двух роялях и заявлял, что может сыграть четыреста нот в одном такте. (Он, правда, не указывал длительность этого такта, но, во всяком случае, никто не пришел в ажиотаж, потому что, по общему мнению, сосчитать ноты все равно было бы невозможно.) Через пятнадцать лет после возвращения Готчока картина была совершенно иной. Сам Готчок приукрашивал и рекламировал музыку, в то время как такие пианисты, как Густав Саттер, Уильям Мэйсон, Генри Тим и другие — более серьезные и хорошие музыканты, чем Готчок, — делали рутинную работу. Благодаря этому приукрашиванию, выполняемому Готчоком, воображение американцев, так или иначе, было захвачено, и Эми Фэй, узнавшая в Германии о его смерти, выразила сожаление об утрате в следующих словах: «Если Вы найдете о нем в газетах что-нибудь еще, пришлите мне, ведь то увлечение им, которое я когда-то испытывала вместе с 99999 американскими девушками, все еще живет в моей груди».
В свои последние годы Готчок, должно быть, чувствовал, что жизнь проходит мимо. Временами у него возникало желание вернуться в Париж, где о нем еще помнили и где его произведения все еще пользовались спросом. Несколько раз его туда приглашали, но он отказывался. Он понимал, вероятно, что является пережитком и что у него нет шансов устоять перед молодыми пианистами — Таузигом, Рубинштейном, фон Бюловым. На словах он приводил другую причину — стыд. «Мне было бы больно вернуться в Париж, город моего первого большого успеха, и признаться, что я не преуспел в своей собственной стране, Америке, которая в то время для артиста была мечтой, настоящим Эльдорадо. Для американцев, учитывая раздутые в прессе заработки Женни Линд [они не были так уж раздуты], мое фиаско было бы шокирующим».
Времена менялись, как писал Готчок в дневнике, но сам он не менялся, и вместо того, чтобы избавиться от своей показной манеры и обратиться к музыкальным шедеврам, он довольствовался тем, что развлекал своих слушателей салонными пьесами и всякими пустяками собственного сочинения. Он был одним из последних пианистов в духе Герца, Калькбреннера и Тальберга — знаменитых только своим техническим мастерством, но не глубиной интерпретации или подлинной музыкальностью, одним из последних пианистов, игравших только свои собственные сочинения, представителем умирающей школы. Уже по его возвращении с Кубы в 1862 году критики начали подшучивать над его ограниченным репертуаром. Musical Review and World указывала по поводу Готчока, что «четверть века назад концертант еще мог на протяжении нескольких лет занимать свою аудиторию шестью фантазиями собственного изготовления и прославиться ими. К счастью, теперь это не так, хотя, судя по некоторым особенностям сочинений м-ра Готчока и по тому достойному сожалению постоянству, с которым он к ним обращается, ему об этом ничего не известно». Готчок делал вид, что это его не трогает. Но что в действительности приходило ему в голову, когда он губил себя, вкалывая ради нескольких долларов, этому былому денди, идолу парижских салонов, наследнику славы Тальберга, признанному преемнику Шопена? Тот, который мог стать великим пианистом, пожимал плечами. «Что все это будет значить через тысячу лет?» — записал он в своем дневнике и пошел играть в тысячу первый раз «Смерть поэта».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *