Сигизмунд Тальберг

Сигизмунд ТальбергСигизмунд ТальбергКлассицист Мендельсон, находивший многие манеры Листа отталкивающими, решил, что Тальберг, с его хладнокровием, «более совершенный виртуоз, хотя и в несколько ограниченной сфере». В письме из Лейпцига, датированном 30 марта 1840 года, Мендельсон, один из проницательнейших музыкальных умов своего времени, сравнивает Листа и Тальберга. Он дает серьезный, очень глубокий и интересный анализ:
Фантазия Тальберга (на музыку [Россини] Donna del Lago) — это собрание самых тонких и изысканных эффектов, это потрясающее crescendo украшений и всяческих трудностей. Все так рассчитано и отшлифовано, все выполнено с уверенностью и мастерством, самым наилучшим образом. У него невероятно сильные руки и такие тренированные, легкие пальцы, что он просто уникален.
С другой стороны, Лист обладает определенной гибкостью рук и разнообразием туше, не говоря уже о всеобъемлющем музыкальном чувстве, равного которому не найти. Музыкальность пронизывает Листа до самых кончиков пальцев, так что кажется, истекает прямо из них — я не знаю другого подобного исполнителя. С его непосредственностью, с его колоссальной техникой и опытностью он мог бы оставить всех далеко позади, не будь самым главным в исполнении глубокая мысль. Но в таковых, по крайней мере до сих пор, природа его ограничивает, так что в этом отношении большинство великих виртуозов равны ему или даже его превосходят. Тем не менее, если говорить о пианизме, мне кажется неоспоримым, что они вдвоем с Тальбергом представляют в наши дни высший его уровень.
Даже Шуман, хотя он, скорее всего, отвергал музыку Тальберга — ведь нападал же он на Герца и Гюнтена, — находил в нем много достоинств. Но наиболее кратким и емким был остроумный и уничтожающий отзыв Шопена в письме из Вены (1830): «Что касается Тальберга, то он отлично играет, но человек он не в моем вкусе. Он моложе меня, нравится дамам, из La Muette [опера Обера «Немая из Портичи»] делает попурри, piano играет не рукой, а с помощью педали, берет так же легко дециму, как я октаву, запонки у него — бриллиантовые, Мошелес для него — ничего особенного».
Тальберга многие любили как человека. Один из его почитателей подарил ему имение, другой — прекрасный дом в Вене. Он очень следил за собой и обладал безукоризненными манерами. В конце концов, разве не голубая кровь текла в его жилах? В 1843 году он женился на одной из дочерей знаменитого баса Лаблаша. К 1863 году он заработал достаточно, чтобы хватило на всю оставшуюся жизнь, и, оставив концертную деятельность, посвятил себя выращиванию винограда в Италии, где в 1871 году и скончался. Когда Тальберг бросил игру, он бросил ее по-настоящему: у него в доме даже не было инструмента.
Его турне охватывали всю Европу, и одним из первых среди великих артистов он посетил Америку. В 1856 году состоялся его дебют в Нью-Йорке, установивший новые исполнительские критерии. Его сольный концерт в Бостоне вдохновил критика Post на создание непревзойденного литературного шедевра:
Нечасто всепроникающий эфир в окрестностях величественного города звучал в резонанс более торжественной музыке, более ласкающим напевам, чем те, которые утром в среду устремлялись, «аки пчелки летящие», от клавиш талантливого Сигизмунда к лазурному своду небес.
Поневоле выпучишь глаза. Благодаря таким рецензиям Тальберг был нарасхват. С 1856-го до зимы 1858 года он только в Нью-Йорке сыграл пятьдесят шесть концертов; ему случалось давать по три концерта в день. Конечно, почти всегда он играл только свою собственную музыку. Как правило, в каждом концерте у него было по два выхода, разделенных антрактом, и он редко играл более четырех пьес. Ричард Хофман, американский пианист, родившийся в Англии, утверждал, что репертуар Тальберга в Америке состоял из примерно двенадцати его фантазий на оперные темы, однако это не совсем так. По газетам того времени можно убедиться, что он играл «Лунную» сонату, несколько пьес Мендельсона и даже первую часть до-минорного Концерта Бетховена. Но в основном Хофман прав. Люди шли послушать «игру тремя руками», и Тальберг удовлетворял их желание. Памятен случай, когда Тальберг играл несколько сочинений для двух роялей вместе с кумиром Америки, Луи Моро Готчоком. Одна из пьес была фантазией на темы из «Трубадура», и Хофман говорит, что она вызвала большое возбуждение. «В эпизоде хора, сопровождаемого перестуком наковален, Тальберг играл в среднем регистре замечательную двойную трель, в то время как Готчок носился по всей клавиатуре, и они создали этим такую невероятную звучность, подобной которой я никогда не слышал».
Тальбергу принадлежит пятьдесят или шестьдесят фантазий на оперные темы. Их музыка не очень хороша, в основном, из-за недостатка гармонической изобретательности. Но они эффектны, очень пианистичны и нередко весьма трудны; в свое время они увлекали воображение до такой степени, что делались образцом для подражаний. Все фантазии Тальберга имеют схожую форму. Примером может служить Grande Fantuisie sur des motifs de l\’opéra Don Pasquale de Donizetti . Она начинается спокойным вступлением, которое занимает первые пять страниц. Затем начинается кантиленный раздел, в котором движение становится более взволнованным, с ломаными арпеджио в правой и октавами в левой руке. Далее идет «конек» автора: тема в теноровом голосе, сверху и снизу окруженная арпеджированцыми аккордами, а также ряд трудных трелей. В следующем эпизоде октавы leg-gierissimo переходят из правой в левую руку, а тема продолжается в теноре. Фактура здесь выписана весьма искусно. Следуют еще октавы, за ними хроматические пассажи с изящными гаммами. Приближение кульминации возвещают быстрые ломаные арпеджио в правой руке; мелодия словно врастает в эти фигурации. Дело идет к концу; тема, обрамленная блестящими хроматическими пассажами, возвращается в теноровый регистр. Пассажи сменяются двойными триолями и секстолями, скоплениями быстрых аккордов и, наконец, оглушительным нисходящим арпеджио. В музыкальном отношении пьеса малосодержательна, но она увлекает своим пианизмом, и когда ее исполнял Таль-берг, должно быть, волосы у слушателей вставали на голове дыбом. Кроме Листа, никто в те дни не мог бы создать более яркий пример виртуозности ради виртуозности.
В последний период своей карьеры Тальберг уже не сочинял. Вильгельм Кюхе, педагог, чех по национальности, живший в Лондоне, поинтересовался у него о причинах этого. «Увы, -сказал Тальберг, — мои подражатели сделали это невозможным». Его музыке была суждена короткая жизнь. Сегодня она забыта, да и сам он — призрачная фигура. Если Лист менялся и рос вместе со временем, то Тальберг так и остался виртуозом с его ограниченным запасом однажды придуманных трюков. Тальбергу в Америке предшествовали четыре разноплеменных персонажа: новоорлеаиец Луи Моро Готчок, немец Леопольд де Мейер (или фон Мейер) и австрийцы Анри (Генрих) Герц и Альфред Жаель. Де Мейер был первым, он приехал в Соединенные Штаты в 1845 году. В следующем году появился Герц. Остроумный, типично городской житель, Герц был модным салонным пианистом. Де Мейер явно был шарлатаном. Лев-пианист, как его называли из-за гривы волос и манеры набрасываться на фортепиано, родился в Бадене в 1816 году, обучался в Вене у Франца Шуберта (не того Франца Шуберта) и гастролировал по Европе. Это был клоун, предтеча Владимира де Пахмана. Он садился за инструмент, но тут же решал, что рояль плохо стоит, и пока его передвигали, обращался к публике с речами. Иногда он играл одними большими пальцами, иногда кулаками и локтями. Публике это нравилось. Конечно, он играл только собственную музыку, фантазии на разные темы. В «Словаре пианистов» Пауэра ему посвящен замечательный пассаж: «Как исполнитель он был настолько экспансивен, что седалищные мускулы публики все время находились в напряжении».
Внешне он был невысокий и полный и похвалялся этим. Он говорил всем, что он — единственный толстый из всех великих пианистов. Это, по его словам, позволяло ему выносить те огромные физические усилия и нервное напряжение, которые он вкладывал в свою игру. По крайней мере, в одной части своего описания он правдив. Лупил он по роялю с таким старанием, что пот градом катился с него. В его репертуар входили оперные парафразы, вариации на «Янки Дудль» (в честь Америки) и его верная «лошадка» — «Марокканский марш».
Герц, приехавший в Париж из Вены и получивший в пятнадцать лет первую премию Консерватории, был человеком другой выделки и пианистом, в своем роде, утонченным. Он царствовал в салонах и пользовался чрезвычайной популярностью, хотя его великие современники поочередно подшучивали над ним; впрочем, вполне добродушно. Герц не обижался, да и вряд ли сам он относился к себе слишком серьезно. Как писал Шуман: «Хочет ли он чего-нибудь помимо того, чтобы развлечь и разбогатеть?». Разбогатеть Герцу действительно удалось. Его изящные, но пустые салонные пьесы — бесчисленные вариации, рондо, марши, ноктюрны, сонаты, попурри, парафразы, концерты, morceaux — последовательно становились бестселлерами. Он также принимал участие в производстве фортепиано и на свои средства построил концертный зал. В свободное время он набирал учеников больше, чем было ему по силам. Что за уроки это были! В 1828 году, когда Чарльз Сэлмен захотел у него позаниматься, свободным оказалось только время с пяти часов утра. Французский журнал Le Corsaire издевался над Герцем десять лет спустя:
Мсье Анри Герц, Rue de la Victoire, № 38, весьма эксцентричный педагог. Его уроки обычно продолжаются полчаса: десять минут на приведение в порядок локонов и галстука мсье Анри Герца; десять минут на то, чтобы достать свой шикарный брегет и с церемониями водрузить на фортепиано; последние десять минут — инструкции и советы, которыми мсье Анри Герц, Rue de la Victoire, № 38, делится, неизменно поправляя свои локоны… Он встает в пять утра и ложится в полночь и весь день дает уроки фортепиано. Он дает их и поздно ночью, и на рассвете — пока пьет, пока ходит, пока отдыхает и даже пока занимается другими делами. Иногда он просыпается среди ночи и спрашивает камердинера, не ждет ли его в приемной ученик.
До появления на сцене Шопена и Листа Герц и Калькбреннер были двумя крупнейшими пианистами Парижа. Обладая прекрасной пальцевой техникой и приятным неглубоким тоном, Герц успешно соперничал с Калькбреннером. Мендельсон взирал на них со смешанным чувством удовольствия и удивления. В 1832 году он писал, что Калькбреннер стал романтиком:
Он играет свои видения, грезы — что-то вроде концерта для фортепиано, в котором его поворот к романтизму совершенно очевиден. Он поясняет музыку: вначале возникает лишь туманная мечта. Затем следуют отчаяние, признание в любви и, наконец, военный марш. Еще не зная об этом, Анри Герц тоже сочинил концерт для фортепиано, и тоже дал к нему объяснение. Сперва мы слышим диалог между пастухом и пастушкой, потом разражается гроза, далее следует вечерняя молитва под колокольный звон, и в заключение — военный марш.
Герц напоминал Мендельсону плясуна на канате или акробата. Но все это сводилось к деньгам, как и его путешествие в западное полушарие. Между 1845-м и 1851 годами Герц разъезжал с концертами по Соединенным Штатам (в 1849 году он играл в Калифорнии), Мексике и Вест-Индиям. Но первым посетившим Америку значительным пианистом или, по крайней мере, имевшим международную репутацию, был де Мейер. Его дебют в Нью-Йорке, предварявшийся громкой рекламой, состоялся 7 ноября 1845 года. Вместе со своим импресарио Г. Рейтеймером он подготовил биографическую справку, карикатуру, множество копий своего портрета и даже рекламу своих двух роялей Эрара. В этих материалах были также рисунки де Мейера, выступающего перед Луи-Филиппом и королевой Викторией (но корреспондент лондонского Musical World был пастырей и нелюбезен и отметил, что де Мейер никогда не играл при французском или английском дворе.) Концерт состоялся на Бродвее, в зале Tabernacle, и у Рейтеймера возникли проблемы с заполнением зала. Тогда он нанял несколько фиакров, чтобы они подъезжали и создавали впечатление большого наплыва слушателей. Де Мейер прекрасно выступал в своих турне, хотя уровень его программ травмировал некоторых возвышенных духом американцев, как, например, корреспондента бостонской Musical Gazette, который во всем концерте нашел очень мало интересного. Единственное, что он счел настоящей музыкой и одобрительно упомянул в своей рецензии, это «Славься, Колумбия», «Янки Дудль» и «Вильгельм Тел ль».
Герц, в конце своей долгой жизни написавший занимательную книжку Mes Voyages en Amérique, дебютировал в Нью-Йорке 29 октября 1846 года. Нью-йоркская Tribune через два дня поместила рецензию на концерт, в которой среди прочего говорилось:
Скорее, следовало бы сравнить его исполнение с изысканными узорами, которые фея зимы рисует на стеклах, забавляясь морозными лунными ночами. Его гармонии и их сочетания столь симметричны, его пальцы столь быстры и точны, что кажется, будто из его рук выпорхнула птица и закружилась в воздухе.
После этих восторженных слов некоторое замешательство вызывает фраза: «Но, надо признать, что его игра не вызвала у нас большого энтузиазма».
Одним из первых действий Герца было нанять пробивного молодого человека по имени Бернард Ульман в качестве агента по печати. Ульман представился и начал объяснять, как он видит дело. Эта сфера была незнакома Герцу, и он поинтересовался у Ульмана, что тот собирается делать. «Ничего, — отвечал Ульман, — и все. Испытайте меня. Я возьму на себя объявления о ваших концертах, я буду печатать программки, я буду следить, чтобы залы были в надлежащем порядке, я привлеку к вам внимание издателей газет. Газеты — это топливо, подогревающее успех артиста, так же как деньги — топливо войны». Герц согласился, и оказалось, что Ульман себя оправдал.
Книга Герца повествует о его впечатлениях об Америке, ее главных городах, ее институтах. Он читает декларацию независимости («Quand, clans le cours des événements, il devient indispensable pour un peuple de dissoudre les liens qui l\’attachent à un autre peuple…» ) и поражен ею. Он встречается с импресарио Финеасом Т. Барну-мом, который предлагает ему быть вторым на афишах в совместных концертах с Дженни Линд. Герц отказывается. Он с интересом отмечает некоторые идеи Ульмана. Одна из них состояла в том, чтобы дать концерт, освещаемый тысячью свечей -ни больше, ни меньше. «Это возбудило в американцах такой интерес, — пишет Герц, — что менее чем за два дня билеты были распроданы». Концерт начался, но после окончания первой пьесы из публики раздался крик: «Но здесь нет тысячи свечей!» Кто-то пересчитал их и восьми свечей недосчитался.
Ульман продолжал мечтать об «эксцентричных и невозможных вещах, дабы возбудить страсть меломанов». Одной из таких идей был «политический» концерт. В программе должны были быть Hommage à Washington (солисты, пять оркестров, хор из 1800 певцов), Concerto de la Constitution (написанный и исполненный Герцем), речь о духе американского народа, Grand marche triomphal (аранжированный Герцем для сорока роялей), Le Capitale {choeur apothéosiaque, сочиненный Герцем) и большой финал «Славься, Колумбия», исполняемый всеми военными оркестрами Филадельфии и окрестностей. Ульман, надо признать, задумал круто. Но Герц занял решительную позицию, сочтя это чрезмерным. Он написал музыку не для сорока, а только для восьми роялей. Ульман возражал: «Ваш отказ показывает, что Вы совершенно не понимаете характер американцев». Герц не уступил, но все же концерт прошел с огромным успехом.
На Юге Герц слушал негритянскую музыку (le banjoo est une sort de guitare) и был одним из первых профессионалов, обративших на нее внимание.

На сайте www.pult.ru panasonic pt dz 6710 el. | Смотрите http://www.pult.ru усилитель для колонок, акция.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *