Лист был весь сияние Солнца

Лист был весь сияние СолнцаЛист был весь сияние СолнцаКогда уже седой Мошелес услышал семнадцатилетнего Листа, он был потрясен. «Что до его игры, то умение его преодолевать трудности превосходит собой все, что я когда-либо слышал». И позже, спустя годы, Мошелес не мог понять, каким образом Листу, с его «болтающимися руками», удавались самые рискованные скачки практически без помарок. Халле, впервые услышавший Листа, испытал то же чувство, которое пережил Томашек при первом знакомстве с игрой Бетховена. Бедный Халле сидел, потеряв дар речи, «в оцепенелом изумлении». Домой он ушел совершенно подавленный: «Таких чудес исполнительского мастерства и мощи я не мог себе даже представить».
Он был гигантом, продолжает Халле, и Рубинштейн говорил правду, когда на вершине своей собственной славы заявил, что в сравнении с Листом все другие пианисты — дети… Лист был весь сияние Солнца, ослепительный блеск; он покорял своих слушателей властной силой, которой никто не мог противостоять. Для него не существовало трудностей, самые непреодолимые под его пальцами превращались в детские забавы. Одним из величайших достоинств его игры была кристальная ясность, не исчезавшая ни на мгновенье, даже в наиболее сложных и недоступных другим пианистам пассажах; в ушах его слушателей они запечатлевались в мельчайших деталях, как на фотографии. Звуковая мощь, которую он извлекал из инструмента, была такова, что подобной я больше никогда не слышал; притом в ней не было ни грубости, ни стука. Его необычайная смелость была равна его таланту. Однажды на симфоническом концерте, в котором дирижировал Берлиоз и в котором он принимал участие, после исполнения «Шествия на казнь» из «Фантастической симфонии» — блестяще оркестрованного произведения, — Лист сел за рояль и сыграл свое переложение этой части; его игра произвела большее впечатление, чем исполнение оркестра, и вызвала неописуемый фурор.
Вот так это было. Клара Вик приходила в отчаяние: «Лист с первого взгляда играет то, над чем мы тяжко и безрезультатно трудимся». Подобно Халле, она была ошеломлена его игрой, услышав ее впервые в 1838 году. «Я громко всхлипывала, так это на меня подействовало. Перед Листом другие виртуозы кажутся мелкими, даже Тальберг». Шуман испытывал сходные чувства. «Кроме Паганини, я не встречал артиста, который был бы способен с такой же силой покорять публику, воодушевлять ее и вести за собой, как Лист». Единственное, о чем сожалел Шуман, так это о том, что Лист устремлял свой гений не к самым высоким музыкальным целям. Фон Ленд выразил общие чувства, сказав, что когда появляется Лист, все остальные пианисты исчезают.
Если Шопен был тем, кто расковал раз и навсегда фортепианную технику, то Лист распространил это достижение па всю Европу. Шопен вполне мог быть лучшим пианистом из них двоих, но ему недоставало силы, властности, чутья и «сексапилыюсти», чтобы довести аудиторию до безумия. Если говорить о Европе, то именно Лист «освободил» фортепиано. Вплоть до его времени все пианисты, за исключением Бетховена, играли настолько близко к клавишам, насколько это возможно. Лист выбросил все это за борт. Он был первым, добивавшимся оркестровых эффектов на фортепиано, и не случайно наиболее популярными пьесами в его раннем репертуаре были его переложения симфоний Бетховена и Берлиоза. Лист выходил на сцену, тряс своей гривой, высоко поднимал руки и обрушивался на клавиатуру. Струны лопались, могучие аккорды заполняли зал, и под пальцами короля виртуозов рояль раскрывал целый новый мир красок и чувств.
Эти звуковые катаклизмы не оставляли места для соперничества. Главным претендентом на такую роль в 1830-е годы был Сигизмунд Тальберг, виртуоз швейцарского происхождения, выдающийся в своем роде музыкант. Он появился в Париже в 1836 году, когда Лист со своей графиней отсутствовал (Лист покинул Париж на полтора года). Парижане немедленн разделились на два лагеря — листианцев и поклонников Тальберга. До Листа дошли слухи о претенденте на корону. Раздув ноздри, он устремился в Париж, но Тальберг уже уехал. Лист дал два вечера в салопе Эрара, каждый из которых был описан Берлиозом в Gazette musicale. По мнению рецензента, Лист как художник вырос настолько, что его игра стала неузнаваемой. Если раньше, писал Берлиоз, в ней было много преувеличений, ритмическая неустойчивость и чрезмерное количество украшений, то теперь она обладает высшими достоинствами и глубокой музыкальностью. Одной из вещей, которые Лист играл в качестве вызова Тальбергу, была соната Бетховена Hammerklavier. Ранее, по словам Берлиоза, эта соната «для всех пианистов была загадкой сфинкса. Лист, второй Эдип, разрешил ее, и если бы Бетховен в своей могиле услышал это исполнение, он задрожал бы от радости и гордости. Ни одна нота не пропала, пи одной не было добавлено (я следил с текстом сонаты в руках), ни одна модуляция не была смазана, никаких произвольных изменений темпа… Лист, раскрыв содержание этого произведения, до сих пор непонятого, доказал, что он пианист будущего».
Для Берлиоза и нескольких сотен любителей, собравшихся у Эрара, Лист играл только самое лучшее. В своих выступлениях для широкой публики он пользовался другим репертуаром. Лист встретился с Тальбергом лицом к лицу только в 1837 году. Незадолго до этой встречи Лист написал заметку, в которой назвал музыку Тальберга ерундой. Заметка появилась 8 января 1837 года в Gazette musicale. Лист решительно утверждал, что творения Тальберга бездарны, претенциозно-пусты, крайне однообразны и скучны. «Если это суждение кажется суровым…» -очаровательно это «кажется». В письме к Жорж Санд Лист писал, что ему не терпелось познакомиться со всеми произведениями Тальберга, которыми так восхищались, поэтому он «после обеда уединился до вечера, чтобы добросовестно их проштудировать». Лист бывал остроумен. Но Тальберг — тоже. В Париже рассказывали историю о том, как Лист пригласил Тальберга, предлагая совместное выступление на двух роялях. Тальберг вежливо отклонил приглашение. «Нет, — сказал он, — я не люблю играть в сопровождении».
Их отношения были неприязненными. Тальберг вернулся в Париж и 12 марта 1837 года выступил на дневном воскресном концерте в Консерватории с фантазией на тему «Боже, храни короля» и фантазией «Моисей». В следующее воскресенье Лист арендовал зал Гранд-Опера, ответив Тальбергу своей фантазией «Ниобея» и «Концертштюком» Вебера. Совместное выступление обоих пианистов 31 марта на концерте в пользу итальянских эмигрантов, состоявшемся в салоне княгини Бельджойозо, было гвоздем сезона. 26 марта Gazette musicale объявляла: «Несомненно, величайший интерес вызовет появление двух талантов, чье соперничество волнует весь музыкальный мир и напоминает неустойчивое равновесие между Римом и Карфагеном. За фортепиано будут чередоваться Лисц [sic] и Тальберг». У французов всегда были трудности в написании имени Листа, которое нередко выглядело как Litz, Lits или List/. Билеты стоили сорок франков, и на концерте присутствовал весь Париж. В программе принимало участие довольно много и других музыкантов — Массар, Урхаи, Ли, Дорус, Брод, Пьерре, Матье, Жеральди, Таккани, Пюже. Однако пели они или играли, это происходило словно в вакууме: глаза всех были прикованы к Листу и Тальбергу. Первый играл свою «Ниобею», второй «Моисея». Было решено, что Тальберг-лучший пианист в мире. А что же Лист? Он — единственный!
По мере того как Лист делался старше, он развивался и рос как музыкант. Он был сложным человеком — смесью Байрона, Казановы, Мефистофеля, св. Франциска. На протяжении всей жизни он был в неустанном поиске, разрываясь между требованиями искусства, религии и плоти; и то, что он стал членом духовного ордена , никак не связанного со всеми его предшествующими занятиями, очень характерно. В 1865 году в Ватикане он прошел церемонию пострижения тонзуры и стал аббатом. Обязанности аббата Листа были необременительны. Он имел лишь четыре степени посвящения из семи, которые не позволяли ему служить мессу и принимать исповедь. Вначале у пего, разумеется, были покои в Ватикане. Потом он переехал на виллу д\’Эсте, где жил несколько месяцев в году, а остальное время проводил в Риме, Веймаре и Будапеште.
Его карьера пианиста продолжалась не слишком долго. В 1847 году, будучи на вершине славы, Лист прекратил концертную деятельность и никогда более не выступал перед публикой за плату. Это не означает, что он вообще перестал играть на людях. Он делал это почти до самой смерти. Лесть и восторги публики были ему так же необходимы, как воздух, которым он дышал. Но выступал он, как правило, на благотворительных концертах. Он тратил все больше времени на преподавание и на выполнение своих обязанностей придворного капельмейстера в Веймаре, превращая Веймарский театр в штаб-квартиру музыки будущего. (Далеко не последнюю роль в этом сыграл Вагнер.) Веймар был тем храмом, куда стекались музыканты со всего мира — пианисты, композиторы, скрипачи, певцы, дирижеры, и все они попадали под руководство Листа. Как удавалось ему находить время для собственной работы — загадка, но ему это удавалось. Всю жизнь Лист был чудовищно занят, но создано им невероятно много. Взять хотя бы только его музыку — оригинальные произведения для фортепиано, симфонические поэмы, различные хоровые и оркестровые пьесы, транскрипции, аранжировки, концерты, его издания разных композиторов. От одного взгляда на каталог его сочинений, составленный Хамфри Сёрлом для словаря Грова, может закружиться голова. Когда он успел не то чтобы сочинить столько пот, но хотя бы записать их? А ведь были еще его собственные выступления, постоянные уроки, статьи и рецензии, огромная переписка. К концу жизни он стал, наконец, ограничивать свою нагрузку. Но еще в 1863 году он поместил объявления в нескольких музыкальных газетах о том, что вынужден запретить присылку ему партитур и других рукописей. Ведь каждый музыкант в Европе посылал ему свои сочинения с просьбами сыграть их, продирижировать или просто поддержать. В 1881 году он начал чувствовать усталость. «Мое отвращение к письмам, -писал он, — становится все глубже. Как можно отвечать больше чем на две тысячи писем в год и не сойти с ума?»
Казалось, не было ничего в области музыкального мастерства, что было бы ему не по силам. Как дирижеру Листу не уделено достаточного внимания, но ведь когда он дирижировал «Тангейзером», Вагнер писал, что «был поражен, словно услышал сам себя. Чувства, обуревавшие меня, когда я сочинял эту музыку, стали чувствами Листа, когда он дирижировал ею». Лист был способен на такие поразительные вещи, что в традиционном обществе его тотчас сожгли бы на костре за колдовство. Он мог прослушать незнакомую, весьма сложную пьесу и тут же повторить ее, не исказив ни одной ноты. Перси Гётшус, американский композитор и теоретик, сыграл Листу свою сонату и буквально онемел от изумления, когда тот, не заглядывая в ноты, продемонстрировал ему, как можно улучшить некоторые пассажи.
Вне всякого сомнения, Лист в искусстве чтения a prima vista превосходил любого из когда-либо живших пианистов — о его фантастических способностях свидетельствовали все музыканты XIX века. Однажды в салоне Эрара Мендельсон показал Листу рукопись своего фортепианного концерта. Мендельсон рассказал, что хотя в это трудно поверить, но Лист «сходу» сыграл концерт «в самой совершенной манере, лучше, чем кто-либо еще мог его исполнить». Фердинанд Хиллер, кому Мендельсон рассказывал эту историю, не был удивлен, «давно зная, что Лист лучше всего играет многие вещи именно при первом знакомстве с ними, потому что в следующий раз он уже начинает добавлять к ним различные украшения для собственного удовольствия». Хорошо известно описание Грига, как Лист «прочел» его ля-минорный Концерт. Менее известен другой его рассказ. Он касается первой встречи Грига с Листом в 1868 году. Григ принес одну из своих скрипичных сонат; сам он, кстати, не был пианистом.
Надо иметь в виду, пишет Григ, что, во-первых, он никогда не видел и не слышал этой сонаты, а во-вторых, это была соната со скрипичной партией, которая переплеталась с партией фортепиано. И что же сделал Лист? Он сыграл все произведение в самом законченном виде, обе партии, и даже больше, ибо он расширял и обогащал текст. Скрипичная партия ясно выделялась среди фортепианного сопровождения. Рояль под его руками звучал буквально весь сразу, ни одна нота не пропала, и как он играл! С благородством, красотой, чувством, необычайной глубиной. По-моему, я смеялся — смеялся, как ребенок.
Лист с такой же легкостью читал и оркестровые партитуры. Американский композитор Отис Б. Буаз в 1876 году посетил его в Веймаре и принес с собой партитуру. Лист попросил его сыграть ее. Буаз описывает свое замешательство: Никогда еще я не чувствовал так остро недостаточность моего пианистического уровня, как в этот момент, когда я собирался представить свое творение на суд великого мастера; я боялся, что моя ни в чем не повинная музыка пострадает от плохого исполнения. Он явно заметил мое волнение и тут же успокоил меня, сказав: «Все же, я думаю, что смогу получить лучшее представление обо всех деталях, если сыграю сам». Он сел за инструмент, взглянул на инструментовку, пролистал страницы до конца, прослеживая темы и их обработку, и затем, с этим фотографическим отпечатком в уме, приступил к исполнению партитуры. Оно было столь поразительно ясным и целостным, что такого я больше никогда не слышал. Те, кто пытались выполнить подобную задачу, знают, что, поскольку десяти пальцев не хватает, чтобы проиграть все партии, необходимо выбирать самое существенное из множества голосов и отчетливо показывать основную линию развития. Лист делал все это одновременно. Ни одна особенность партитуры — в инструментовке или в контрапункте — не ускользнула от его внимания, и, не прерывая игры, он успевал делать различные замечания.
Приведенное выше замечание Хиллера о том, что Лист играл лучше, когда играл вещь в первый раз, весьма любопытно и не лишено смысла. По-видимому, Листу слишком легко удавалось все на фортепиано, и он скучал, если не усложнял музыку своими собственными добавлениями. Он никогда не мог удержать от этого свои руки и играть только то, что написано, даже если он оказался однажды «примерным мальчиком», играя Hammerklavier для Берлиоза. В позднейшие годы он упрекал себя за эту свободу (о которой Шопен сказал: «Листу до всего есть дело»), но самокритика не возымела решительного действия. В годы его расцвета (1840-1850) классические произведения в его интерпретации становились неузнаваемыми, и Сэлмен высказывал осторожные замечания: «Музыкальное сочинение редко удовлетворяет его как таковое, он должен усложнить его, «аранжировать», иногда до крайности… При всем великолепии игры Листа произведения таких мастеров, как Бетховен, Вебер и Гуммель, не нуждаются в тех украшениях, которые добавляет пианист». Когда Лист играл сонаты с Иоахимом, немецкий скрипач находил их сотрудничество увлекательным, только если музыка была новой. Тогда Лист играл так, как написано. При втором или третьем исполнении Лист начинал превращать простые пассажи в октавные или терцовые или играть обычные трели секстами. Он позволял себе это даже в «Крейцеровой» сонате. Русский композитор Александр Бородин, посетивший Листа в 1883 году, умножает свидетельства подобного рода. Бородин восхищается техникой семидесятидвухлетнего пианиста, но отмечает, что «при исполнении некоторых пьес он начинает делать собственные добавления, и мало-помалу под его руками начинает звучать не авторская музыка, а импровизация на нее». Другим пианистам это осложняло жизнь, ибо авторитет Листа был таков, что его интерпретации считались образцовыми. Если кто-нибудь играл те же пьесы иначе, он подвергался критике за то, что не достигал аналогичного эффекта. Чтобы защитить себя, пианисты подражали Листу в стремлении сделать музыку более «эффектной».
Если бы Лист сыграл сегодня в манере, свойственной ему в самые «безответственные» моменты (похоже, что подобная «безответственность» была для него нормой), он заставил бы серьезных музыкантов и критиков попросту вскипеть. Однако техническое его мастерство устояло бы перед современными блестящими виртуозами. В том, что для него не существовало трудностей, были согласны все, а фальшивые ноты, которые в поздние годы проскакивали в его игре, были результатом небрежности, а не дефектов техники. Фальшивые ноты никогда не волновали его. Эми Фэй, замечательно описавшая музыкальную жизнь Европы 1870-х годов, рассказывает о выступлении Листа перед избранной аудиторией: Он заканчивал пьесу великолепным восходящим arpeggio и вдруг в последнем звуке ошибся, взяв ноту на полтона ниже. Я замерла и ждала — оставит ли он звучать эту неразрешенную гармонию или, как простой смертный, унизится до того, чтобы исправить ее и взять правильный аккорд? Легкая улыбка проскользнула на его лице, словно говоря: «Не надейтесь, что такая мелочь затруднит меня», — и он продолжил пассаж вниз, в согласии с гармонией, порожденной этой случайной нотой, а затем вновь устремился вверх, теперь уже закончив правильно. Я никогда не сталкивалась с более ярким примером музыкального интеллекта. Эта находчивость была типичной чертой Листа. Вместо того, чтобы дать возможность сказать: «Он ошибся», Лист заставил говорить: «Он показал, как надо исправлять ошибки».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *