Когда играл Лист

Когда играл ЛистКогда играл ЛистКогда играл Лист, дамы бросали на сцену вместо букетов свои драгоценности. От восторга они кричали, как безумные, а иногда падали в обморок. Те, которые еще стояли па йогах, устремлялись к сцене, чтобы вблизи увидеть свое божество. Они дрались из-за его зеленых перчаток, намеренно оставленных на рояле. Одна дама подобрала окурок сигары Листа и хранила его на груди до конца своих дней. Другие покидали поле битвы с такими бесценными реликвиями, как обрывки порванных им струн. Эти disjecta membra помещались в рамку и служили предметом поклонения. Выступления Листа были не просто концертами — это были сатурналии. Пораженный Гейне как-то раз поинтересовался у врача, знатока женщин, в чем причина истерии, вызываемой этими концертами. Специалист, как пишет Гейне, «говорил о магнетизме, гальванизме и электричестве, о примере, заразительно действующем в душном зале с бесчисленными горящими свечами, наполненном сотнями надушенных и разгоряченных людей; об актерской эпилепсии, о феномене щекотки, о «шпанских мушках музыки» и других, непроизносимых в обществе материях». Гейне рассказывает, что был свидетелем того, как на одном концерте две венгерские графини подрались из-за табакерки Листа, повалили друг друга на пол и продолжали сражаться, пока их не разняли.
Лист знал о производимом им впечатлении и мог сам подлить масла в огонь. Он мог, например, до смерти напугать публику. Англичанин по имени Генри Ривз слушал Листа в Париже и оставил описание одного из подобных моментов: Я видел на лице Листа выражение такой мучительной страсти, смешанной с ликованием, какой я никогда не видел ни на одном лице, может быть, только на ликах Спасителя работы старых мастеров; его руки метались по клавишам, настил, на котором я сидел, ходил ходуном, и все пространство было наполнено звуками, как вдруг он покачнулся и в обморочном состоянии был подхвачен его другом, который переворачивал ему страницы. Мы вынесли его в истерическом припадке. Впечатление, произведенное этой сценой, было поистине жутким. Все сидели в ужасе, не дыша, пока не вышел Хиллер и не объявил, что Лист уже пришел в сознание и ему лучше. Пока я провожал мадам Сиркур к ее экипажу, мы оба дрожали, как листья тополя, и сейчас, когда я это пишу, я дрожу почти так же.
Некоторые недоброжелательные критики — о, людское коварство! — предполагали даже, что Лист платил за сцены потасовок между дамами и за то, что они падали в обморок. Нет, его профиль и его репутация — вот что заставляло женщин впадать в экстаз или падать в обморок. Они были без ума от него, когда он был молод и ослепительно прекрасен; и точно так же они сходили с ума, когда он был стариком в сутане, с крупными бородавками на своем благородном лице. Он был гордый человек и никогда никому не позволял забывать, что он -Франц Лист. В 1875 году, за одиннадцать лет до смерти, он дал концерт в Лейпциге. Корреспондент Musical Record в Лондоне сообщал:
Ровно в одиннадцать часов показалась облаченная в сутану фигура и хорошо знакомое лицо, увенчанное шапкой седых волос. Лист торжественно проследовал в комнату, принимая аплодисменты собравшейся публики со снисходительностью цезаря. Некоторое время он стоял, давая возможность театральным биноклям подробно изучить его прекрасную голову… затем он начал импровизировать. После нескольких вступительных тактов он взял тему из «Кайзер-марша» Вагнера и, постепенно воодушевляясь, извлекал из рояля целую бурю рулад, подобных струям дождя, трелей, подобных граду, молнийных арпеджио и громовых аккордов, пока наконец волосы не упали ему на лицо; и когда он отбросил их назад, фигура за роялем напомнила знаменитый и вдохновенный образ из нашей юности.
Он был самовлюбленный эгоцентрик и не терпел, чтобы чьи-то глаза были не устремлены на него. При посещении концертов он мог во время tutti разговаривать, жестикулировать, отбивать ритм, постукивать по полу и вертеться так, чтобы позванивали его медали и ордена, которые он любил носить. Он часто ставил на сцену три рояля, переходя от одного к другому по своему усмотрению. Редко какой-нибудь из этих инструментов оставался без порванных струн и разбитых молоточков; в 1840 году один английский критик едко заметил, что Листу преподнесли серебряный набор для завтрака «за действия, которые, будучи совершены любым студентом, вызвали бы суровые нарекания, а именно — за избиение и порчу двух прекрасных инструментов». Неудивительно, что старый, проницательный Фридрих Вик, сравнивая Листа с Тальбергом, сказал, что Лист играет с вдохновенной аффектацией, а Тальберг — с вдохновенной пустотой.
Эти особенности были свойственны Листу почти с самого начала. Но, все-таки, не с самого. По сравнению с Шопеном его развитие как пианиста и как личности продолжалось более длительное время. Конечно, он был поразительно талантлив, но ему не хватало хорошей школы, и его таланту грозило распыление по мелочам. Единственным серьезным его учителем был Карл Черни, и когда этот прекрасный педагог услышал Листа в 1819 году (Листу было тогда восемь лет), он пришел в ужас. Много лет спустя Черни описал свое впечатление о молодом Листе:
Это был бледный, хрупкого вида ребенок, и когда он играл, то раскачивался на стуле как пьяный — мне не раз казалось, что он упадет на пол. Более того, игра его была совершенно неправильной, небрежной и путаной; у него не было ни малейшего представления о правильной аппликатуре, так что его пальцы кувыркались по клавишам совершенно произвольным образом. И тем не менее природа наградила его талантом, который поразил меня. Я предложил ему прочесть с листа несколько вещей, что он сделал совершенно инстинктивно, но так, что сразу стало ясно: он рожден пианистом… Никогда прежде не было у меня столь увлеченного, талантливого и прилежного ученика. Из своего богатого опыта я знал, что одаренные дети, у которых умственное развитие опережает физическое, склонны пренебрегать серьезными занятиями техникой, поэтому необходимо было, особенно в первые месяцы, регулировать и укреплять его технические навыки, с тем чтобы в дальнейшем он не приобрел неправильной манеры игры… Поскольку я стремился к тому, чтобы он быстро выучивал все пьесы, он наконец стал так замечательно читать с листа, что мог делать это перед публикой, исполняя довольно трудные произведения с таким совершенством, как будто он долго над ними работал. Я также старался обучить его искусству импровизации, часто предлагая ему темы для этого.
Именно Черни представил Листа Бетховену. Это было, кажется, в 1823 году, и бытует легенда, что Бетховен был на концерте Листа и поцеловал мальчика в лоб. Впоследствии Лист утверждал, что это так и было, но современные историки склонны сомневаться в этом. Бетховен в это время был уже глух и почти никогда не посещал концертов. Может быть, они встретились с Листом в неофициальной обстановке, и там-то Лист и удостоился Поцелуя. Примерно в это же время Лист покинул Вену. Черни говорит, что отец Листа забрал мальчика слишком рано, «в самый критический момент», и считает, что старший Лист в первую очередь интересовался возможностью заработать деньги, эксплуатируя сына. Когда Черни услышал Листа в Париже через шестнадцать лет, он нашел игру своего бывшего ученика «весьма дикой и сумбурной во всех отношениях, но, несмотря на это, в высшей степени бравурной». Так говорит классик, но в те годы уже мало кто согласился бы с ним.
Покинув своего учителя, Лист трудился как одержимый. В отроческом и юношеском возрасте он был весьма мягким, романтичным молодым человеком, без всякой экстравагантности, характерной для него впоследствии. Он был вежлив, нисколько не заносчив и в 1828 году произвел на Чарльза Сэлмена впечатление «очаровательно простого мальчика, естественного и непринужденного». Он стремился к знаниям, пытаясь возместить отсутствие систематического школьного обучения. Напряженно работая, он занимался самообразованием. «Вот уже две недели, писал он своему другу в 1832 году, как мои пальцы и мой мозг работают как одержимые. Гомер, Библия, Платон, Локк, Байрон, Ламартин, Шатобриан, Бетховен, Бах, Гуммель, Моцарт, Вебер окружают меня. Я изучаю их, поглощаю их с яростью; кроме того, по четыре-пять часов я играю упражнения (триоли, секстоли, октавы и тремоло, репетиции, каденции и т.п.) Ах, если я не сойду с ума, ты найдешь во мне художника». Как много из этого каталога Лист действительно усвоил, остается вопросом, но память у него была хорошей, и он слыл образованным человеком. Однако в какой мере разучивание тремоло и репетиций способствует формированию художника, может быть предметом размышлений для многих музыкантов. Этим перечислением приемов, заключенным в скобки, Лист незаметно для себя раскрывает тайну: он уже готовится к роли виртуоза, а не художника. К счастью, он был настолько гениален, что мог достичь вершин в обеих сферах, и когда хотел, мог играть классику не хуже кого угодно. Но по сути он был романтик. До возникновения связи с графиней Мари д\’Агу, которая придала его светскому облику окончательный лоск, он вел богемный образ жизни и, как все романтические молодые люди в Европе, любил принимать байроническую позу. Преисполненный благоговения, Халле оставил нам описание Листа, каким он был в 1836 году .
Высокого роста и худой, с некрупными чертами бледного лица, с очень высоким и красивым лбом; его совершенно прямые волосы были так длинны, что достигали плеч, и это выглядело странным, ибо когда он в возбуждении жестикулировал, волосы падали ему на лицо, так что даже его носа не было видно. Он очень небрежен в своей одежде: пальто его выглядит так, словно он только что его накинул, галстука он не носит, только узкий белый воротничок. Эта странная фигура находится в непрерывном движении: то он постукивает ногой, то машет руками в воздухе, то он делает одно, то — другое.
Лист, сын скромного венгерского чиновника, служившего у князя Эстерхази, в течение большей части своей долгой жизни, которая продолжалась с 1811-го по 1886 год, был королем. Он вращался среди королей и принцев крови и помыкал ими, давая им понять свое превосходство. Он оскорбил Луи-Филиппа, отказавшись играть для него. Когда Фридрих Вильгельм IV Прусский подарил ему бриллианты, он бросил их за кулисы. Людвиг I Баварский не получил приглашение на его концерт, потому что Лист и Людвиг были соперниками в борьбе за благосклонность Лолы Монтес. Поскольку придворный этикет запрещал ему послать личное приглашение Изабелле II Испанской, он не стал играть для нее. Реплику Листа в адрес Николая I, который разговаривал во время его игры, пересказывала вся Европа. Лист встал и сказал: «Сама музыка должна умолкнуть, когда говорит Император». Лист создал свое собственное королевство и требовал соответствующего поклонения. Он даже не целовал дамам рук — они целовали руки ему. Он по-королевски не брал ни гроша со своих учеников. На его уроки, блестяще описанные Эми Фэй в ее некогда популярной «Немецкой музыкальной педагогике», студенты собирались заранее и напряженно ждали, разговаривая шепотом. Около четырех часов раздавалось Der Meister kommt .
Der Meister входит в комнату. Все встают и почтительно кланяются. Дамы целуют ему руку. Лист величественно просит всех сесть. Обычно, пока он не заговорит первый, к нему не обращаются. Он просматривает кучу нот, лежащую на рояле. (Инструмент плохой — вся подающая надежды пианистическая молодежь Европы превратила его в разбитое корыто.) Какая-то из пьес привлекает его внимание. Ученик, который готовил ее, выходит вперед, на королевский суд. Он играет. Лист слушает и комментирует. Иногда он нетерпеливо отстраняет жалкого бедолагу от инструмента и играет сам так, как должно (извлекая из разбитого рояля, как рассказывал его ученик Зилоти, «музыку, которой никто, не слышавший ее, не может себе даже представить»). Молодые леди впадают в экстаз. Der Meister укоризненно улыбается, но он доволен.
Только один музыкант был сравним с Листом или даже превосходил его по силе своего воздействия на публику – Паганини.
У него Лист позаимствовал немало эффектных артистических приемов. Лист всегда черпал из лучших источников. Парижский дебют Паганини состоялся в Гранд-Опера 9 марта 1831 года, и Лист присутствовал на этом концерте (где были также Готье, Жанен, Делакруа, Жорж Сайд, Мюссе, Россини, Обер, Гейне и все скрипачи Парижа). Лист был буквально сбит с ног. Впервые он увидел умение поразить публику, доведенное до совершенства, причем владел им один из величайших виртуозов в истории. Паганини сыграл огромную роль в жизни Листа: пианист поставил себе целью превзойти скрипача, добившись на фортепиано таких же эффектов, каких Паганини добивался на скрипке.
Другим музыкантом, оказавшим на Листа важное влияние, был Шопен, которого он услышал в следующем, 1832 году. Шопен раскрыл Листу, что фортепиано может быть средством передачи тонких оттенков чувств, а не только инструментом для «бравуры». Паганини указал путь к трансцендентной виртуозности, Шопен — к поэтичности, тонкости, стилю. Лист же объединил оба эти направления. Он достиг технического мастерства, равного тому, которым владел Паганини (транскрипции шести Каприсов Паганини подняли виртуозность фортепианной игры на неслыханную высоту), и обогатил его красками и поэзией, свойственными Шопену. Из всех живших когда-либо пианистов Листу удалось наиболее полно совместить мастерство, актерство и поэзию. И хотя в последние годы стало модным смотреть на Листа-музыканта свысока, мы начинаем понимать, что за его подчас показными эффектами, за его экстравагантностью скрывается одна из самых поразительных творческих личностей XIX века. Его мастерство музыканта практически не знало границ, и когда он бывал в ударе, то ко всем прочим его достоинствам прибавлялась глубочайшая музыкальность. Недаром некоторые его соперники считали, что несправедливо, когда один человек одарен столь щедро и в пианистическом и в музыкальном отношении.
И вдобавок он обладал неким качеством, которого был лишен демонический скрипач-итальянец, и еще одним, о котором мечтал слабый и хрупкий Шопен. В молодые годы Лист — изящный, аристократичный живой блондин — был сногсшибательно хорош, и в то же время, в физическом отношении, он был словно выкован из железа. Достаточно было его появления на сцене, чтобы все женские головы тут же повернулись в его сторону. Лист был отзывчив на внимание дам, и его любовные приключения заставляли всю Европу сгорать от любопытства. В более или менее хронологическом порядке фигурировали Каролина де Сен-Крик, графиня Адель Лапрюнаред, Мари д\’Агу, Мари Дюплесси (Дама с Камелиями — Маргерит Готье, увековеченная Дюма, а вслед за ним и Верди в Травиате), Лола Монтес, Мари Плейель, Великая княгиня Мария Павловна — но к чему продолжать? Его последняя длительная связь была с курящей сигары уроженкой Польши, княгиней Каролиной Сайн-Витгенштейн. Они познакомились в Киеве, и в скором времени Каролина оставила мужа с его тридцатью тысячами крепостных ради того, чтобы быть с Листом. В 1856 году они решили сочетаться браком, но церемония была отменена церковным постановлением.
Каролина стала постоянной спутницей жизни Листа и пережила его па год; она успела завершить последний, двадцать четвертый том своего сочинения Causes intérieures de la faiblesse extérieure de l\’Eglise. Она была религиозной фанатичкой, увлекалась теологической литературой, в том числе восьмитомными Petits entretiens practiques à l\’usage des femmes du grand monde pour la durée d\’une retraite spirituelle. Что мог увидеть в ней Лист? Иногда он находил утешение па стороне — среди прочих с графиней Ольгой Яниной, ревнивой и взбалмошной казачкой, которая встретила старого чародея в 1870 году, стала его любовницей, угрожала ему револьвером и заявила, что покончит с собой, если он ее разлюбит. (Но не покончила.)
Им восхищались не только женщины. Будучи за роялем, Лист лишал дара речи всех, кто соприкасался с ним, даже если им не очень нравилась его игра или он сам. Известно, что когда Мендельсон впервые услышал его в 1825 году, его впечатление было негативным, возможно, не без оснований. Четырнадцатилетний Лист еще не сформировался как музыкант, и Мендельсон, будучи старше его на два года, в это время был, вероятно, лучшим пианистом. Но в 1840 году Мендельсон, хотя его душа протестовала против того, что воплощал собой Лист, был вынужден признать, что Лист «играет на фортепиано с большим мастерством, чем все другие… его быстрота, абсолютная независимость пальцев, совершенное музыкальное чутье не имеют себе равных. Словом, я не слышал никого, кто был бы так пронизан музыкой до самых кончиков пальцев».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *