Великие пианисты

Великие пианистыВеликие пианистыМного лет тому назад, перелистывая один из номеров журнала «Америка», я наткнулся на фотографию весьма жизнерадостного господина, беседующего с кем-то в одном из нью-йоркских ресторанов. Разумеется, жизнерадостно улыбающихся джентльменов в американских журналах предостаточно, так что скорее всего я бы не обратил никакого внимания на эту фотографию, если бы не бросившаяся в глаза фамилия — Шонберг, почти точно повторяющая фамилию знаменитого и па ту пору загадочно привлекательного австрийского композитора Арнольда Шёнберга. Благодаря сходству фамилий я и запомнил жизнерадостное лицо человека, который, как мне впоследствии удалось выяснить, родился в 1915 году и являлся в течение тридцати лет ведущим музыкальным критиком в «Нью-Йорк Тайме», а по совместительству еще и спортивным комментатором (именно он освещал знаменитый матч между Фишером и Спасским в Рейкьявике в 1972 году). Его перу принадлежит бесчисленное количество статей и рецензий, в основном касающихся концертной жизни Нью-Йорка, а также несколько книг на музыкальные темы, одна из которых сейчас находится в ваших руках.

Как только вы откроете первую главу книги Гарольда Шонберга, то сразу поймете, что она написана очень веселым человеком. Бурная и славная история пианистического искусства изложена в данном случае с той остроумной непринужденностью, которая присуща хорошо рассказанному анекдоту. Что касается юмора, то его у Шонберга, можно сказать, в избытке, причем нельзя не заметить и той, не так уж часто встречающейся формы, когда шутят в свой собственный адрес (см. авторское Предисловие). Была ли история великого фортепианного искусства на самом деле столь уж оптимистичной и юмористической — это в данном случае не имеет значения. Ведь о чем угодно можно рассказывать и смеясь и плача, и глубокомысленно и шутливо: все зависит от нашего угла зрения и от адресата, к которому мы обращаемся.

Таким образом, не станем слишком укорять Шонберга в легковесности изложения или в недостатке точности и глубокомыслия. Книга, конечно, представляет собой очень умелую и даже талантливую компиляцию, составленную из огромного числа источников, кстати, цитируемых в большинстве случаев безо всяких ссылок, так что довольно затруднительно проверить, насколько точно автор этими источниками пользовался. Б чем, однако, Шонбергу не откажешь, так это в даре портретирования: почти все персонажи его книги описаны — через газетные рецензии, воспоминания, письма, а зачастую и просто через анекдоты — чрезвычайно рельефно и живо. Вот, например, как, процитировав отрывок из письма Моцарта к отцу, Шонберг в своих комментариях характеризует личность юного гения: Этот рефрен — «я ужасно смеялся», или — «я чуть не умер от смеха» — вновь и вновь звучит в письмах Моцарта, каждый раз все более неприятно. Через некоторое время делается тошно. Моцарт мог быть нетерпелив, груб и, мягко говоря, высокомерен. Почти каждый раз, когда он пишет: «Я мог помереть со смеху», — за этим следует что-нибудь крайне ядовитое и резкое. Далее будучи величайшим музыкальным гением, — а мол/сет быть, именно поэтому?- он всегда был готов «смеяться до упаду» над тем, кто не обладал такой одаренностью, вместо того, чтобы проявить сочувствие. Он не был добрым товарищем для своих коллег-музыкантов и редко находил для них теплые слова.

Иного читателя, возможно, не слишком обрадуют и описания характера другого величайшего венца Людвига ван Бетховена, на которые мы натыкаемся в одной из глав: Глухой, взъерошенный композитор сидел за своим Бродвудом с яростным выражением на лице и колотил по нему, отчаянно фальшивя и сам того не замечая. И вскоре его любимый рояль превратился в клубок спутанных струн. Даже в лучшие годы Бетховена его инструменты всегда были в плохом состоянии. Рис отмечал, что Бетховену редко удавалось взять что-нибудь в руки и не сломать. К тому же у него было обыкновение опрокидывать чернильницу в рояль, что, конечно, чрезвычайно полезно для инструмента.

Подобными характеристиками книга, можно сказать, переполнена. Весь этот тон почти неизбежно заставляет вспомнить известные слова Пушкина о публике, которая непременно хочет, чтобы гений был «таким, как она». Действительно, известная «десакрализация» священных имен здесь, несомненно, присутствует. Но нельзя, с другой стороны, и не видеть существенный выигрыш, особенно если сравнивать книгу Шонберга с длинной вереницей пухлых и достаточно скучных (а иногда, напротив, чрезмерно пылких) томов, написанных исключительно с целью изложить ту или иную концепцию, а вовсе не для того, чтобы создать чей-то правдивый портрет. Именно как портретист (хотя его «портреты» по большей части состоят из цитат) Шонберг в большинстве случаев заслуживает самых высоких похвал, хотя порою создаваемые им образы композиторов и пианистов слегка напоминают работы знаменитого американского карикатуриста Сола Стейиберга. Вот, к примеру, как выглядит портрет знаменитого педагога К. Черни: Он не был женат, не имел братьев, сестер и других близких родственников. Вместо этого у него были кошки. В доме их жило обычно от семи до девяти, некоторые время от времени рожали. Черни проводил много времени, стараясь устроить котят как можно удобнее.

Ясно, что из книги Шонберга мы узнаем гораздо больше о судьбах пианистов, чем о судьбе пианизма как явления художественной культуры. Что же касается столь ценимой в академических кругах копцептуалыюсти, можно сказать так: се скорее здесь пет, чем она тут есть. Хотя нужно отметить, у Шонберга мы встречаем и немало весьма тонких и даже глубоких высказываний по разным поводам, которые в общем удачно оттеняют «легкость мысли необыкновенную», характерную для большинства страниц этой книги.

Конечно, на каждом шагу, даже в самом типе юмора, чувствуется, что ее писал представитель англосаксонской культуры (в которой, кстати, существует давняя остроумная традиция совмещать музыкального критика со спортивным в одном лице), а точнее — культуры американской. Скажем, непременный атрибут многих глав книги — размеры гонораров знаменитых артистов. Так же внимателен автор и к вопросу о жизненном успехе, к карьерным деталям и вообще к общественному статусу того или иного пианиста. С другой стороны, многое здесь, пусть и читаемое с удовольствием, почти как детектив, обнаруживает явные лакуны в той проблематике, которая всегда была присуща описаниям пианистического искусства в нашей отечественной музыкальной критике. Я это говорю вовсе не в упрек автору, а просто к тому, что, читая разделы, посвященные русским пианистам, а еще более — советским (напомним, что книга вышла в свет в 1963 году), нельзя не заметить некоторых весьма наивных оценок, сводящихся, как обычно, к пресловутому обвинению русской фортепианной школы XX века в «провинциализме». Однако то, что ни обильно гастролировавшие на Западе Э. Гилельс и С. Рихтер, ни почти неизвестные Западу в то время В. Софроницкий или М. Юдина, да вообще никто из наших крупных музыкантов той поры на самом деле никогда не был провинциальным «маргиналом», сейчас, спустя почти 50 лет после выхода книги Шонберга стало для всех, на Западе в том числе, совершенно ясным.
Вполне естественно, что особенно пристальное внимание в книге уделено пианистам американским — или тем из европейцев, кто так или иначе связал свою судьбу с Соединенными Штатами, а таких оказалось, в силу перипетий европейской истории XX века, огромное количество. Стали ли они в силу этого музыкантами американскими по преимуществу или нет — Шонберга не слишком интересует. В целом, его взгляд отражает весьма распространенную точку зрения на пианизм как на искусство по существу своему космополитичное, не имеющее родины, а точнее, обретшее свою вторую родину за океаном.

Не слишком интересуют Шонберга и другие проблемы, всегда волновавшие нашу критику, например, вопросы стиля, стилевого взаимодействия пианистических и композиторских школ, особенно сложно проявившегося в XX столетии, когда профессия исполнителя окончательно отделяется от профессии композитора, как и многое другое, относящееся к сфере так называемой «теории пианизма». Но автор, по-видимому, вовсе и не ставил себе задачу создать некий научный труд, он хотел — и это ему удалось как нельзя лучше — написать очень веселую, живую и легко читаемую книгу, которую может осилить даже ребенок, связанный с игрой на рояле или интересующийся сю. Это книга не для специалистов, а скорее для тех, кто хотел бы узнать что-либо интересное о персонах, населявших удивительную страну «фортепьянию», книга, которая могла бы увлечь читателя своей живостью и юмором. Необходимо также добавить, что на русском языке подобные работы последний раз выходили еще до революции и неизбежно устарели. Таким образом, появление данной книги заполнит обидный вакуум в столь увлекательной области, как история фортепианного исполнительства.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *