«Мелодика Ваша стала еще изысканней…»

Отмечая, что и ранее интонационные элементы его музыки никогда не были просты, но это поглощалось динамическим напором и насыщенностью письма, далее Мясковский писал: «Сейчас — мелодика Ваша стала еще изысканней…, а стиль изложения становится почти линеарным, то есть гармонически гораздо менее определенным (я не говорю неясным).Если суммировать, я бы сказал, что стиль Вашей музыки стал более интеллектуальным, Вы менее отдаетесь творческому потоку, нежели сознательно направляете его в определенное и иногда на первый взгляд более узкое русло. В Вашем творчестве словно появился элемент оглядки, что особенно бросается в глаза в концовках новейших Ваших сочинений, в частности в сонатинах, где я иногда чувствую нарочитость… мне кажется, что я не очень ошибаюсь, когда думаю, что [если] раньше у Вас могло бывать намерение ошеломить, то теперь скорей— удивить, заинтересовав. А это действует не так непосредственно».
Высказывание это сыграло далеко не последнюю роль в дальнейшем развитии творчества Прокофьева. К наставительным словам Мясковского, который никогда не был скуп на похвалы в его адрес, Сергей Сергеевич всегда внимательно прислушивался. Последнее письмо заставило его призадуматься, оглянуться на сделанное и все серьезно пересмотреть.
Признавая правильным анализ приемов изложения его музыки, Прокофьев, словно оправдываясь, писал Мясковскому: «По мере того как увлекаешься в поисках новой мелодики и новой простоты, начинаешь не замечать, как далеко уплываешь от берега. Если при этом действительно удается открыть новый язык, то это хорошо; если же впадаешь в сухость и вычуру—тогда крышка. И в этом отношении Ваше письмо—хороший окрик: можно изобретать, но нельзя терять живой линии».
Если бы молодые композиторы не забывали этих слов Прокофьева, явившихся результатом глубоких раздумий после «окрика» Мясковского, они избежали бы многих ошибок на своем пути.
Обосновавшись в Москве, Прокофьев первое время часто выезжал за рубеж в концертные поездки, так как был связан длительными ангажементами. У Мясковского в этот период, помимо хлопот с подготовкой исполнения или изданием произведений Сергея Сергеевича в его отсутствие, появились и заботы, связанные с опекой над его семьей. Но он все делал с готовностью и радостью. Мясковского начали беспокоить разъезды друга, когда волна фашизма стала захлестывать Европу. Прочитав сообщение о том, что произошел «аншлюс» и гитлеровские войска вошли в Австрию, чтобы присоединить страну Моцарта к нацистской Германии, Мясковский, отправляя Прокофьеву в Париж письмо, писал в конце: «Обнимаю Вас и непременно жду обратно».
Дружба их пережила длительное испытание. Вероятно, это была одна из самых крепких нитей, которые связывали Прокофьева с родиной на протяжении всех многих лет его пребывания на Западе. За это время в начале оживленная переписка с некоторыми консерваторскими товарищами и друзьями прекратилась, с другими прерывалась, как, например, с Асафьевым, и, восстанавливаясь, уже не имела большой доверительности и тепла. Только письма Мясковского давали Прокофьеву возможность быть в курсе событий и поддерживали интерес к тому, что происходило на родине. Из одного наряду с музыкальными новостями он узнавал, что вышли вересаевские документированные жизнеописания Пушкина и Гоголя, что «Пушкин» — «нечто чрезвычайно живое и даже увлекательное», и если Сергей Сергеевич хочет, то ему эти книги будут высланы.

обратиться продажа полиэтиленовых труб для систем газоснабжения.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *