Скорбь прошла, жизнь торжествует

Постепенно звучание марша разрастается, и в его суровые звуки вплетается теплая лирическая мелодия, которая, оттеняя и тем самым усиливая трагедийную окраску, затем смягчает и преображает ее. Щемящая боль сменяется высоким драматическим накалом, а место скорби заполняет чувство гордости за тех, чей вдохновенный труд и смелые дерзания окрыляют Родину.Таково философско-художественное осмысление жертвы, которую тяжело переживал весь советский народ,— одной из тех жертв, без которых, как понимал композитор, не обходится ни один героический порыв к новым свершениям в истории человечества.
В финале, насыщенном песенно-танцевальными темами, продолжается прославление советской авиации. Для конкретизации образа Мясковский в основу главной партии положил мелодию своей массовой песни «Летят самолеты», начинающуся словами «Чтоб край наш рос». Но тема эта появляется не сразу, она как бы исподволь зарождается и формируется в музыке вступления, которое воспринимается, как картина радостной трудовой жизни. И только в разработке, где композитор виртуозно, с необычайной легкостью объединяет все темы финала (побочную, главную, заключительную и еще одну новую), на гребне музыкальной волны тема главной партии звучит как победный гимн. Скорбь прошла, жизнь торжествует. Слышны ликующе-ослепительные аккорды. И вновь появляющаяся у валторн лирическая тема второй части возвращает нас к мыслям о природе, ее живительном и облагораживающем воздействии на человека.
Симфония имела колоссальный успех. В памятный вечер премьеры автору пришлось много раз выходить на эстраду. То было настоящее торжество, радость которого для Мясковского усиливалась еще тем, что рядом с ним был Прокофьев, и не как гость, по стечению обстоятельств попавший именно в это время в Москву, а как человек, обосновавшийся уже здесь постоянно.
Еще в апреле 1932 года, когда Мясковский узнал, что Прокофьев задумал вернуться на родину и начал хлопотц в соответствующих инстанциях, он писал ему: «…Было бы восхитительно иметь Вас в среде советских музыкантов». В последующих письмах Николай Яковлевич высказывался в том же плане: «Для меня величайшая радость, что Вы все-таки решаете приехать к нам. Нашу музыкальную атмосферу надо озонировать…» Мясковский старался все предусмотреть, чтобы Сергей Сергеевич сразу же занял надлежащее положение. «…Вы должны приехать непременно с крупным сочинением, написанным специально для нас—СССР, пусть это будет даже симфоническое, но монументальное, яркое…» — наставлял он его. «Симфоническая песнь», предложенная Прокофьевым, ему казалась малоподходящей, ибо в ней была «измельченность формы» и недоставало «известной простоты и широты контуров».
Дальнейшая судьба «Симфонической песни», не принятой слушателями («в зале раздалось буквально три хлопка»,—вспоминал Николай Яковлевич ее премьеру) и оставшейся в рукописи, подтвердили правильность оценки Мясковского. Когда же Прокофьев, недоумевая, почему его последние сочинения не находят отклика и признания, стал забрасывать Мясковского вопросами и просил объяснить ему «причины противления», Николай Яковлевич написал ему большое письмо, где постарался проанализировать сдвиги в его творчестве.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *