Без малейшей любви к оркестру

Заверив, что ради исполнения 5-й он специально задержался в Нью-Йорке и что концерт этот «был праздником» для него, Прокофьев тут же «продолжал ругать» Мясковского за «глазуновские, местами возмутительно ученические приемы и за длинноты…»Именно «продолжал ругать», ибо еще несколько лет тому назад при первом знакомстве с партитурой, посланной ему Мясковским, Прокофьев буквально обрушился на Николая Яковлевича, заявив, что он просто «в ужасе» от этого сочинения, потому что чувствует «нескладное, мертвящее влияние Глазунова». Он подчеркивал, что говорит не «про музыку», а только «про приемы письма и оркестровку»: «…Это бледно, неуклюже, старо и без малейшего вожделения к языку, без малейшей любви к оркестру, без всякой попытки вызвать его к краскам, жизни и звучанию».
Находясь уже довольно долго за границей, Сергей Сергеевич под влиянием бурно развивавшихся там модернистических течений стал сам увлекаться внешней стороной музыки, новыми приемами письма, желая, очевидно, доказать, что и он может писать не менее «современно», чем, скажем, шумевшая тогда во Франции «Шестерка». И Мясковскому он тоже настойчиво советовал сочинять, «не думая о музыке (музыку Вы всегда пишете хорошую, и не здесь опасность), а заботясь о создании новых приемов, новой техники, новой оркестровки… изощрять свою изобретательность, добиваться во что 6ы то ни стало хорошей и свежей звучности, открещиваться от петербургских и московских школ, как от угрюмого дьявола».
Мясковский кротко принял эту «ругань» по адресу 5-й симфонии и даже заверял Сергея Сергеевича, что она его «не обидела и не взволновала>>. Он согласился, что в симфонии «бездна Глазунова», «бездна плоских звучностей», что инструментовка ее «ординарна, а местами очень плоска». В порыве самобичевания Николай Яковлевич даже назвал первую тему финала «просто отвратительной». Но спокойно и твердо он отклонил все предлагавшиеся Прокофьевым переделки. «…Заключительные белые ноты финала именно так и должны быть — это просто хорал-гимн…» — писал он. «Оазис» в начале второй части (который Прокофьев предлагал наполнить «целой туманностью шорохов, шелестов, недосказанностей, намеков…») был бы, по мнению Мясковского, «ни к селу ни к городу при общей ординарности других звучаний». А далее в письме были слова, содержащие предельно сжатую и четкую характеристику собственного творчества: «Как это ни странно, меня звучность как таковая очень мало увлекает, я настолько бываю поглощен выражением мысли».
Следуя мудрым заветам своих учителей, Мясковский первое место отводил содержанию, мысли, идее произведения. И хотя ему не были чужды проблемы колорита, тем не менее форма, язык, весь арсенал изобразительных средств играли второстепенную роль, или, скажем иначе, не были самоцелью его творчества. Это относится не только к симфониям и квартетам Мясковского, но и к его лучшим романсам.
Приступая к работе над произведением, Мясковский прежде всего определял, что он хочет сказать, какие вложить мысли и чувства. И поставив перед собой определенную задачу, шел к ее воплощению путем тщательного отбора среди многих вариантов. Лишь когда все до деталей было продумано, стройно, безупречно по стилю, вкусу и голосоведению, он считал произведение законченным, и уговорить его тогда что-либо радикально переделать не удавалось и самым близким друзьям, даже Прокофьеву.
Когда Сергей Сергеевич после исполнения 4-й симфонии Николая Яковлевича в Париже в 1933 году написал, что на парижан невыгодное впечатление произвела квадратность симфонии, Мясковский ответил: «Квадратность плоха, когда она переходит в монотонность, этого в 4-й симфонии нет. Разве оттого, что многие ранние Ваши сочинения до „Шута» имеют квадратность как в ритме, так и в метре, они плохи? Ерунда. И то, что Вы ищете преодоления этого, я не всегда ценю у Вас как достижение. Нарочитая хромоногость современных французско-итальянских изделий Вам далеко не всегда к лицу, так как часто вызывает не впечатление ритмического разнообразия и остроты, а, напротив, какого-то, если так можно выразиться, разложения ритма… В 5-м концерте мне показалось, что Вы уже преодолели эту предвзятую аритмию».
Мясковский не скрывал своих связей с традициями русской классической музыки. Художник тонко и глубоко чувствующий, подобно Скрябину, «музыкант настроения» (выражение Луначарского), он не отгораживался от происходивших вокруг событий и, потрясенный всем виденным и испытанным, воплощал свои переживания в стройных классических формах. Обе симфонии Мясковского ярко национальны по характеру и отличаются большой искренностью и силой выраженных в них чувств.
Создание 4-й симфонии, которую Мясковский высоко ценил, а вслед за ней и 5-й, принесшей композитору широкую известность симфониста, знаменовали рождение русского советского симфонизма.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *