«К черту войну всякую!»

«К черту войну всякую!» — восклицал Мясковский, отмечая, что война развивает разрушительные инстинкты, и даже ему —человеку миролюбивому,— когда перед носом происходит ружейная перестрелка, хочется самому взять в руки ружье. «Вообще я, кажется, привезу с войны кое-какой характер (если только привезу самого себя) — становлюсь жесток, холоден, тверже в мыслях»,— писал он.В ответ на просьбу Держановского прислать для журнала какие-нибудь корреспонденции «на темы Галицио-музыкальные, военно-музыкальные или просто могущие прийти в голову музыканту, превратившемуся в сапера», Мясковский писал, что это несбыточно: «…От усталости еле имеешь сил сбросить насквозь промокшие сапоги, повалишься на походную кровать… а там…, несколько поспав, опять мчишься на место; где уж тут музыка и „Музыка».» Он просил писать ему, сообщать музыкальные новости, но тут же жаловался, что не всегда удается насладиться чтением полученных писем: «гвоздит» мысль, что нетвердо знает новую позицию, ибо за два-три часа войска расположились иначе, чем были ранее…
День ото дня обстановка на фронте накалялась. Артиллерия противника крошила дороги, мосты, уничтожала жилые поселки. «Невдалеке от своей землянки я насчитал около 10 воронок от 12-дюймовых снарядов, в каждую из которых целиком моя землянка могла влезть. Было весьма жутко»,— признавался Николай Яковлевич. Недолгая радость от взятия Перемышля сменилась горечью отступления. Солдаты сражались доблестно и мужественно, что свойственно вообще русским людям, но все чаще задавались вопросом — во имя чего они жертвуют своей жизнью. Кругом царил хаос, видны были просчеты командования, неосведомленность и некомпетентность, боеприпасов не хватало. На шквальный огонь орудий, гнавший русские войска через Галицию и Польшу, отвечать было нечем (суточный боевой запас на одно орудие составлял только три снаряда). «Солдаты, и свои и чужие, все пристают—„да когда же, ваше благородие, замирение-то будет»»,— сообщает Мясковский. В письмах, которые ему удавалось посылать через полкового врача А. М. Ревидцева, Николай Яковлевич описывал положение дел на фронте, не жалея мрачных красок, характеризовал военное начальство, включая «высокого» главнокомандующего, как вопиющие бездарности, которые не заботятся ни о плане операции, ни о средствах ее проведения. «Скажите, ангел, скоро кончится эта омерзительная война?» — спрашивал он Держановского. Получив известие о кончине А. Н. Скрябина, Мясковский, пораженный «до остолбенения», написал: «Эта смерть ужасна и так же нелепа, как ведомая нами война», отмечая, что «колоссальность утраты едва ли может быть учтена даже сознающими величину скрябинского явления».
Мясковский исправлял мосты и дороги, ведая участком в 40—45 верст. Вольная нога доставляла нестерпимые мучения, но душевные муки терзали его больше. Он старался разобраться во всем происходящем, найти ответы на вопросы бытия. Пытался хоть урывками читать книги, которые по его просьбе с оказией присылали родные и друзья из Москвы: «Размышления» Марка Аврелия, «Круг чтения» Л. Н. Толстого, сочинения П. А. Флоренского, Ра-биндраната Тагора. Мясковский жаловался, что порой «психика не выдерживает амплитуды» от окружающей его меркантильщины до Тагора («который мне вообще непонятен и изложен по-русски средне вразумительно»). Николай Яковлевич даже жалел, что в свое время отказался от директорства в музыкальном училище («эта должность освободила бы меня от призыва…»). Он мечтал о том времени, когда прекратится война и он сможет наконец опять вернуться к искусству. «Как мне хочется музыки, если бы Вы знали!» — восклицает он, описывая Держановскому свою фронтовую жизнь, голод и холод, выпавшие на долю ему и его солдатам.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *