Поступление в Петербургскую консерваторию

Наконец летом 1906 года, втайне от военного начальства, Мясковский сдал экзамены и поступил в Петербургскую консерваторию, полагая, что заниматься гармонией ему уже не придется. Но Лядов и Глазунов, считавшие гармонию основой теории композиции, проходили ее с учениками в обязательном порядке одновременно с контрапунктом.Это давало двойную нагрузку, двойное количество решаемых задач. А у Мясковского до конца срока обязательной выслуги оставалось еще более полугода, после чего можно было просить об отставке. Поэтому ему приходилось проявлять исключительную выдержку и строгость в распределении своего времени, чтобы в надлежащий срок выполнять все задания, поспевать на службу и не пропускать уроков в консерватории. Однако он никогда не выказывал торопливости, не суетился.
Широким размеренным шагом входил Мясковский в консерваторию, неся под мышкой большой желтый портфель, где умещались книги по фортификации и теории музыки, листы нотных записей и инженерных расчетов.
В классе Мясковский не утрачивал сосредоточенности даже на уроках контрапункта Римского-Корсакова. А то были очень утомительные занятия, так как Римский-Корсаков обычно объединял два параллельных класса и занимался 3—4 часа подряд. Прокофьев, который с детским задором ради развлечения вел на уроках учет промахов товарищей, чем приводил многих в ярость, быстро отметил, что молчаливый офицер писал свои задачи «четко и аккуратно, делая сравнительно мало ошибок».
Человек уже не первой молодости, пожелавший вдруг обучаться в консерватории, его манеры, выправка, безукоризненно сидевшая военная форма— все в Мясковском с первых же дней возбудило интерес юных консерваторцев. Но серьезность его и сдержанность заставляли студентов держаться на расстоянии. Даже общий баловень Прокофьев, привыкший к благосклонному вниманию окружающих, не решался первым делать шаги к сближению с Мясковским. Помогло его умение бойко читать с листа.
Однажды после концерта Макса Регера (15 декабря 1906 года) Мясковский принес в консерваторию четырехручное переложение регеровской симфонической серенады, и Прокофьев вызвался сыграть ее с ним, взявшись за первую партию. Так начались регулярные совместные музицирования, пробудившие вскоре у Мясковского интерес к композициям Прокофьева. Однажды, ознакомившись с пьесами, он сказал: «Вот какого змееныша мы, оказывается, пригрели у себя на груди». По тону, выражению глаз видно было, что пьесы ему очень понравились. С тех пор Прокофьев, едва закончив сочинение или его отдельную часть, спешил показать написанное Мясковскому, а тот охотно просматривал все, что выходило из-под пера юного композитора.
Летние каникулы не прервали завязавшихся дружеских связей. Прокофьев из деревни посылал Мясковскому в Ораниенбаум, где тот находился с воинской частью, аккуратно переписанные тетрадки своих фортепианных пьес, которые он называл «собачками» из-за «кусающихся» резких звуковых сочетаний, просил высказать свое мнение о темпах, различных тонкостях, а также придумать пьесам названия, что Мясковский, кстати сказать, делал для Прокофьева и позже.
Свои же сочинения Мясковский довольно долго не хотел показывать Прокофьеву, оправдываясь тем, что у него нет ничего, «что имело бы хоть малюсенький шансик удовлетворить» друга. Он говорил, что пробавляется «разной пустяковиной вроде 3-й фортепианной сонаты (в 2-х частях)». Лишь побуждаемый настойчивыми просьбами Прокофьева, который готов был не на шутку обидеться, Николай Яковлевич постепенно стал делиться с ним своими планами и кое-что высылал из нот. Большая же часть каждого письма его во время этой летней переписки отводилась критическому разбору сочинений «сердцу любезного Сергея Сергеевича». Мясковскому нравились «пылкость» и «колкость» музыки Прокофьева. Эти качества были настолько ярки, что, как писал Мясковский, искупали даже явные недостатки некоторых его сочинений, на которые он тут же обращал внимание композитора. Так, в сонате, например, Николай Яковлевич указывал на «ненужно-грязные фигурации, случайную разбросанность голосоведения, иногда неловкие фигуры» и на конкретных примерах показывал, как лучше переделать. Он советовал Прокофьеву побольше развивать темы и подробно объяснял, что в разработке тему нужно удлинять, укорачивать, расширять, изменять интервалы. «Таким образом получается тема та, да не та, словом, развитая во что-то близкое, но другое».
Вспоминая позже консерваторские годы, взаимный разбор сочинений и оживленную переписку с Мясковским, Прокофьев писал: «…Эта переписка принесла моему развитию несомненно больше пользы, чем сухие, ворчливые уроки Лядова».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

<